Но что интересно — потом кооператоры освоили выпуск обложек, книги стали оборачивать реже. А сейчас я посмотрел ради любопытства — половина вагона (из тех, что читает) смотрит в экраны, а половина перелистывает обложки романов-лавбургеров. Их и оборачивать не надо. Они рассыпятся в руках на последней станции, будто секретное послание для Тома Круза.
— Нет, ничего, глядеть можно, но только осторожно, — сказал он. — Конечно, ты не первая в мире красавица, но ведь ко всему можно привыкнуть, так что ничего, сойдет, могу и поглядеть! Ведь главное, что ты милая… Дай мне блинка!
В силу наступивших календарей нельзя не вспомнить о том, как низка у нас культура блинопотребления, не говоря уж о блинопроизводстве. Всякий может обратиться за знанием к классике, но поскольку промеж нами много ленивых, я приведу краткое это знание в виде цитаты:
«“На тебе блин и ешь да молчи, а то ты, я вижу, и есть против нас не можешь”.
“Отчего же это не могу?” — отвечал Пекторалис.
“Да вон видишь, как ты его мнёшь, да режешь, да жустеришь”.
“Что это значит ‘жустеришь’”?
“А ишь вот жуешь да с боку на бок за щеками переваливаешь”.
“Так и жевать нельзя?”
“Да зачем его жевать, блин что хлопочек: сам лезет; ты вон гляди, как их отец Флавиан кушает, видишь? Что? И смотреть-то небось так хорошо! Вот возьми его за краёчки, обмокни хорошенько в сметанку, а потом сверни конвертиком, да как есть, целенький, толкни его языком и спусти вниз, в своё место”.
“Этак нездорово”.
“Ещё что соври: разве ты больше всех, что ли, знаешь? Ведь тебе, брат, больше отца Флавиана блинов не съесть”.
“Съем”, - резко ответил Пекторалис.
“Ну, пожалуйста, не хвастай”.
“Съем!”
“Эй, не хвастай! Одну беду сбыл, не спеши на другую”.
“Съем, съем, съем”, - затвердил Гуго.
И они заспорили, — и как спор их тут же мог быть и решен, то ко всеобщему удовольствию тут же началось и состязание.
Сам отец Флавиан в этом споре не участвовал: он его просто слушал да кушал; но Пекторалису этот турнир был не под силу. Отец Флавиан спускал конвертиками один блин за другим, и горя ему не было».
Странная мысль, вынесенная из чтения книги «Человек, который был Четвергом».
Честертон там описывает тайную встречу анархистов, которая не совсем даже тайная, это сон, липкий морок, в ходе которого предводитель сообщает собравшимся о предателе.
«Среди нас сыщик» — говорит он, — «Это Гоголь!», что для русского уха совершенно прекрасно.
Фальшивый Гоголь вскакивает, в каждой его руке по револьверу, но его скручивают и уводят куда-то. Поскольку это сон, то Гоголь не гибнет.
Меж тем, эта сцена с гибелью одного из подчинённых главного негодяя — непреложный элемент всякого фильма бондианы. Там, правда, предатель или нерадивый исполнитель погибает по-настоящему: он проваливается куда-то вниз, и обратно возвращается только дымящееся кресло, его скидывают с дирижабля и прочее в таком же роде.
Немного поразмыслив, я понял, что Честертон, который в своём романе с несколько скучноватым для меня усилием набивает текст аллюзиями на Святое писание, в главе «Пиршество страха» и «Разоблачение» пересказывает Тайную вечерю на свой лад.
Но вот интересно, вот это архетип негодяев за длинным столом в бондиане — это тот же осознанный ход?
И, чтобы два раза не вставать, скажу: удивительная ныне Масленица. С полным отсутствием мусора на улицах. Былочи — что? Выйдешь на крыльцо, и не успеет за твоей спиной доводчик хлопнуть дверью, так сразу понимаешь, кто где срал. А сейчас? Пустота. Нет собачьего говна, нет ноздреватых сугробов, пропали куда-то вмороженные в снег розочки бутылочной оранжереи — след столкновения продвинутой молодёжи. Пустота и солнце вокруг.
Хорошо бы Януковича так и не нашли.
Разумеется, он в России, и я знаю, что с ним будет.
Когда он будет брести по Владимирскому шоссе с двумя старухами и каким-то дембелем, ему встретятся пара разбитных светских журналисток и заезжий французский писатель Бельведер. Журналистки остановят джип, чтобы показать Бельведеру leg pelerins, которые, по свойственному русскому народу суеверию, вместо того чтобы работать, ходят из места в место.
Они будут говорить по-французски, думая, что никто тут их не понимает. Писатель спросит Януковича, кто он, а журналистки переведут этот вопрос.
