Длинные сигары дирижаблей шли над ними, ощетинившись пулемётами, и несли смертный груз спящим городам.
Райнер манипулировал секстаном, угольки плохого табака из капитанской трубки мешались со звёздами.
— Знаете, Райнер, — сказал вдруг капитан. — Когда кончится война, я оставлю флот.
— Понимаю вас, капитан, — безразлично ответил штурман, — после этой войны мы все переменимся. Не убеждён, кстати, что я сумею писать стихи после этой войны.
— Кто знает. Каждый может написать хотя бы одно стихотворение, даже я. Даже я, — и в этот момент капитан решил, что Бог по-прежнему может рассчитывать на него.
— Написать может каждый, но останутся ли слушатели?
— Наверняка. Не может же смерть придти за всеми сразу.
— Она может придти постепенно, и мир изменится. Он всегда изменяется постепенно, но всегда в рифму.
Про себя Райнер подумал: «Он мог бы стать священником. Да, точно, у него повадки доброго патера. Только это будет странный священник»
Над носом лодки взошла Венера, похожая на гигантскую звезду.
«Об этом тоже можно написать стихотворение. Мы забыты на земле, и только ход небесных тел напоминает нам о… О чём-то он нам напоминает… Впрочем, все стихи напоминают нам о любви», — рассудил штурман. — «Но эту тему лучше оставить кому-то другому».
И, чтобы два раза не вставать — автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.
Хозяин дачи храпел затейливо: посередине ночной тишины он вскрикивал, будто каркала какая-то неизвестная птица, а потом, через паузу, выводил, одна за другой шесть рулад, и вот затихал минут на пять. А потом всё повторялось снова.
Тогда я лёг подальше, у заиндевевшего окна и достал планшет.
По-моему, у нас уже не может быть скуки, когда есть клавиатура и экран. Раньше для этого процесса нужен был ещё источник света, но прогресс шагнул к нам навстречу.
И тут хозяин в тёплой ватной тишине произнёс:
— Говно.
Что за говно, куда? Я подумал, что очень мы разбрасываемся этим словом. Иногда оно заместитель крика "Мама!" или "Спасите!". Иногда человек норовит так обозвать всё то, что не понимает, а иногда это крик отчаянного слесаря, пробившего трубу. В общем, слово "говно" что-то вроде слова "интеллигенция", которое все употребляют, но никто не понимает.
И, чтобы два раза не вставать с дачного лежака, я попытался сформулировать своё отношение к фильму «Трудно быть богом». Вернее, к феномену фильма «Трудно быть богом» — в субботу ночью я лежал на чердаке над чужой бане, и, чтобы отвлечься от хозяйского храпа, думал о том, что все долго ожидаемые вещи опасны. Например, все нынче ожидают того, как напечатают тайного Сэлинжера — там, кажется, несколько книг, в существование которых не все ещё верят.
С фильмом Германа всё не менее интересно — там много всего намешано, и в самом фильме, и в ожиданиях вокруг него. Там какая-то удивительная сшибка ожиданий, готовности принять и готовности разочароваться. Был бы я социологом, так сделал бы карьеру на изучении этого феномена. С «Чёрным квадратом» бы ещё сравнил, блажил бы в телевизоре. Идея о том, как мы воспринимаем искусство, понемногу бы ускользала.
Собственно, подход частного человека к оценке фильма Германа ничем не отличается от механизмов его оценок событий на Украине, генетически-модифицированным продуктам и вообще чему угодно.
А так — ну его.
Так вот что в итоге получилось.
Сахар был — колотый, пилёный, быстрорастворимый и постный.
Никакого тростникового, коричневого и прочего не было.
Хотя, казалось бы, Куба — рядом.
Зато жили по деревенским сельпо сахарные головы — бесформенные, а чаще всего похожие на конусы.
Дед иногда делал «сахарброды» — бутерброды, на которых, поверх тонкого слоя масла, насыпался сахар-песок.
Эти «сахарброды» вообще очень известная вещь — с маслом и без. Те, что без масла, чуть смачивались чаем, чтобы сахар с их не сваливался. Эти «сахарброды» упоминаются в воспоминаниях Елизаветы Драбкиной о Ленине (именно, о постреволюционном периоде): «Прежде чем разговаривать, он <Ленин —
