Одна презрительно расхохоталась: «Учиться? Ты шутишь, наверное». Другая, истощенная, с желтым лицом и кругами под глазами, хотела ответить, но приступ кашля помешал ей. Да и потом говорила с трудом, будто дыхание и речь были не в ладу друг с другом. Бронхит, туберкулез? Эмма знала, что этими болезнями в основном страдают швеи, часами сидящие в зараженной атмосфере, среди миазмов, поднимающихся от гнилостной почвы старого города. Эта рано состарившаяся девушка выдавила из себя улыбку, ужасающе грустную. «Я бы рада, но времени нет», – сказала она и медленно, короткими шажками удалилась по узкой, темной улочке старого квартала. Когда вдали лишь намечался ее силуэт, остановилась и усталым жестом переложила в другую руку корзинку с заготовками, которые предстояло прострочить.
Эмма больше ее не видела. Весь этот день безрадостная улыбка швеи терзала ее. Эмма представляла ее дома, с детьми: определенно, у нее есть дети. Они и выпивают из бедняжки соки, то же самое – муж. Может, еще и мать, или старый тесть, или еще какой родственник, больной или калека; сколько их страдает, кое-как перебиваясь благотворительностью и заботами родни. Самоотверженные женщины! А она старается убедить их, привлечь к учебе. Эмма замотала головой, остановилась перед аудиторией, где уже ждали ученицы. Хорошо ли она поступает? Какое право имеет она вмешиваться в жизнь людей, кормить их фантазиями, сулить новый, прекрасный путь, по которому жестокая реальность им до сих пор мешала пойти?
Она открыла дверь и с изумлением увидела, как полдюжины ее учениц встают и аплодируют ей.
– Что?..
– Поздравляем! – хором закричали они.
На ее столе лежал пакетик, завернутый в ткань. «Это мне?» – спросила Эмма, подходя поближе. Одни закричали «да», другие закивали: все счастливые, сияющие. Эмма открыла пакет. Детские вещи. Льняные. Белоснежные. Мягкие. Распашонка и длинное платьице. Вещи пахли вкусно, свежестью, какой-то ароматической травой, кажется лавандой. У Эммы на глазах выступили слезы. У ее учениц не больше средств, чем у швей или прачек. Со слезами вырвался наружу ураган чувств, испытанных в этот день: бурная радость Хосефы, поцелуи, под которыми она пыталась скрыть горечь разочарования оттого, что Эмма носит ребенка, но не Далмау, а другого мужчины. Эмма это заметила, так же как ощутила гнетущее присутствие Далмау. Сообщить Хосефе о беременности означало окончательно порвать с прошлым. Потом перед ней предстала реальная жизнь других женщин, швей. Одна невесело рассмеялась, услышав ее предложение, другой помешал ответить приступ кашля. К остальным она уже и не стала подходить. Вся в сомнениях, в тоске направлялась она к Братству, а теперь, получив подарок, не чувствовала под собой ног. Расцеловав всех своих учениц, Эмма расплакалась.
Некоторые участки селения Орта представляли собой благоухающую топь: земля смешалась с мыльной водой. Канализации не было, и прачки выливали воду на улицу. Хотя Антонио уговаривал ее сесть на трамвай до Орты и она пообещала, что так и сделает, все же, приняв от него несколько сентимо, которые, надо думать, были последней заначкой каменщика, решила подниматься пешком: она была здоровая, сильная, прекрасно чувствовала себя, а от квартала Клот, где они жили, идти было не так и далеко.
В Орте спросила о Монсеррат, так звали пожилую прачку, которая высказалась в ее пользу у постоялого двора. Имя привело на память подругу, сестру, с которой они расстались навеки, так и не простив друг друга. Где-то внутри она ощутила болезненный укол вины: Монсеррат умерла, а она, Эмма, счастлива.
Прачка повела Эмму к товаркам своего возраста, хозяйкам собственных прачечных; они обходили невысокие дома – в три этажа, с белеными стенами; при каждом – дворы, огороды и большие мойки. Эмма все больше убеждалась в том, какой это тяжелый труд: прачки начинали в четыре утра и едва-едва заканчивали к ночи. Заметила, что белое и цветное белье стирается в разных чанах. «Самое грязное отдельно», – сказали ей. «Обычно это детские пеленки», – добавила одна из прачек, кивая на выпирающий живот Эммы. В других домах уже выстиранное белье отбеливали в горячей воде со щелоком и древесной золой, а в следующих его расстилали на крышах, в огородах, даже в поле, вдоль которого располагалось селение.
Они собрались у самой большой мойки, и Эмма заговорила о важности образования, о правах женщин, избегая антиклерикальных высказываний. Какие-то из них заправляли собственным делом, другие принимали в нем участие и разделяли взгляды хозяек; все они в каком-то смысле преодолели такой атавизм, как полное подчинение мужчине, будь то муж или отец, но Эмме не было известно, освободились ли они от Бога и его представителей на земле. Слова Эммы падали на благодатную почву, и она дала обещание: партия позаботится о том, чтобы прачки могли посещать занятия в каком-нибудь атенее или братстве, а там время покажет, кто готов сам ковать собственную судьбу, а кто уповает на Божий промысел.
