Живописец душ полностью

– Конечно, я старше! – стояла она на своем. – Ты совсем дурак? Разве не видишь, что я старше?

Мальчик посмотрел на нее сверху вниз. Оба, как все уличные дети, состояли в основном из лохмотьев и грязи, а вообще, вследствие недоедания и болезней, все они были хилые, малорослые, некоторые почти карлики: живые мощи с бледными, изможденными лицами.

– Кто тебя защищал вчера ночью, а? – настаивал Дельфин. – Кто? Если бы я не был старше, стал бы я тебя защищать? Как младший защищает старшего? Всегда бывает наоборот. Признай уже это!

Они продолжали двигаться среди толпы. Люди их, как правило, обходили стороной, но некоторые напирали с угрожающим видом, готовые дать пинка, отшвырнуть с дороги. Маравильяс и Дельфин, как все trinxeraires, таких угадывали и старались держаться от них подальше; один из первых уроков для уличных ребятишек: если не научишься избегать таких бессердечных людей, выпадут на твою долю одни тычки да затрещины, будто ты паршивый пес, которого можно ругать, бить, измываться над ним. Чуть позже дети разбежались, пропуская двухколесную тележку с соломой, которую тащил какой-то мужчина. Да, Дельфин ее защитил, хотя мог бы этого не делать: от первой затрещины упало сердце и голова закружилась так, будто уже отделилась от тела; других ударов она, наверное, уже бы и не почувствовала. Дельфин выступил вперед, не дал влепить ей следующую оплеуху, которой, наверное, ей бы своротило скулу, а может, все ее раны затянулись бы, пристало ли ей, злополучной, чувствовать сердце, разве когда оно перестанет биться. Дельфин принял на себя второй удар. А предназначался он Маравильяс и пошел бы ей на пользу. Боль лечит, боль в них поддерживает жизнь, заставляет быть осторожными; боль им напоминает, кто они такие.

– Мог и не защищать, – упрекнула она брата.

– Вот и не буду. – Они перешли на другую сторону улицы, чтобы не столкнуться с полицейским, который двигался им навстречу. – И все равно я старше, – уверенно проговорил Дельфин, когда опасность миновала. – Куда мы идем?

– Хочу увидеть эту шельму.

Дельфин шмыгнул носом. Ничего не сказал. Знал, что не переубедит Маравильяс. Далмау, ее Далмау влепил ей затрещину. Да, ночью они наткнулись на художника: он бродил по закоулкам Раваля, совсем один, дерганый, весь в поту. Дельфин предупреждал сестру: «Оставь его. Не подходи. Ему ширнуться надо». Перед ними был опасный наркоман. «Не делай этого, Маравильяс», – крикнул он вслед, когда девочка вырвалась от него и направилась к Далмау.

Тот сказал, что она – шлюха, прошмандовка; что она сломала ему жизнь, когда показала, где живет Эмма; довела до самого ее дома, чтобы он увидел свою любимую беременной от другого. Зачем она это сделала – ведь знала, знала? Он подсел на морфин из-за Маравильяс, только из-за нее; если бы она не привела его туда…

– Есть у тебя морфин? – спросил он, прерывая череду проклятий. Маравильяс отрицательно покачала головой. – А деньги, чтобы его купить? – настаивал он. Тоже нет. – А у тебя? – повернулся он к Дельфину, который отступил, качая головой. – Паршивая сука! – вновь обратился он к Маравильяс. – Ты меня довела до ручки! Кто тебя просил искать ее? Я уже о ней и думать забыл! И ты ведь знала, что она беременна от другого!

Тут его одолела ломка, он весь затрясся, начались конвульсии; казалось, он вот-вот упадет, но вместо этого со всей силы ударил Маравильяс по лицу. Дельфин подбежал, встал между ними; второй удар достался ему.

– Вы сломали мне жизнь, – выдавил из себя Далмау, будто этот всплеск насилия лишил его последних сил. – Я ненавижу тебя, девчонка. Ты приносишь мне одни несчастья. С тех пор как я нарисовал твой портрет, моя жизнь превратилась в сплошное мучение. Чтоб ты сдохла поскорее! Не хочу тебя больше видеть.

Маравильяс не плакала, просто остаток ночи просидела в парадном, вся сжавшись, прислонившись к Дельфину. Боль напоминала ей о том, что плакать не годится, уж такой она родилась, бесслезной, как родятся безрукие или безногие.

– Зачем тебе нужно видеть эту шельму? – спросил брат, когда утром она предложила пойти поискать Эмму.

– Далмау не знает, что несет, – нашла ему оправдание Маравильяс. – Он под наркотой. Но сукина дочь знает, что делает: она его погубила.

– Маравильяс, это не наша проблема. Он долго не протянет. Скоро помрет, сама знаешь. А не помрет, так его прибьют, когда попытается что-то стырить, чтобы купить наркоту, или в тюрьму посадят, что еще хуже. А до той, другой, тебе какое дело? Почему бы нам и о той, и о другом не забыть?