Преподобный Педро вручил Хосефе карточку, на которой было указано ее имя и адрес, а на оборотной стороне – обязательства, какие брал на себя получающий помощь. Прежде чем поставить подпись, Хосефа их внимательно прочла. «Не богохульствовать и не браниться». В ушах у нее зазвучали оскорбления, какими Томас и Монсеррат осыпали Церковь; да и она сама бранила и безжалостно нападала на легковерных женщин, отдающих себя во власть попов и монахов; Эмма всю свою жизнь со страстью делала то же самое; и еще неистовее, с еще большей ненавистью сейчас, после унижения, какому подверг ее дон Мануэль во время недавней встречи. Мертвые не станут беспокоить ее, разве что ночами, когда не приходит сон; а вот Эмма… как она воспримет решение Хосефы? Хулии нужна еда, оправдывала она себя, переходя ко второму требованию, обозначенному на карточке: «Не посещать питейных заведений, игорных притонов и тому подобных мест». Пустое: Хосефа туда и не ходила. В-третьих, она обязуется «почитать священнослужителей и представителей власти» и, наконец, «вести себя достойно, как истинная христианка». Зная, что преподобный Педро смотрит на нее, Хосефа молча перечитала смертный приговор своим идеалам, борьбе, всему, во что она верила вместе со всей семьей. Когда она подняла от карточки глаза, полные слез, преподобный Педро потупил взгляд, будто не желая созерцать унижение женщины честной и цельной, которая вынуждена поступиться принципами ради любви к голодающей внучке.
– Ты так ее любишь? – прошептал монах, осмелившись наконец поднять глаза.
Слезы уже струились по лицу Хосефы. Она попыталась ответить, но в горле стоял комок.
– Всем моим существом, – наконец сказала она, сглотнув. – Я должна видеть, как она смеется. Хулия – всего лишь девочка, она имеет право быть веселой и счастливой. Если с ней что-то случится, я умру.
Преподобный Педро кивнул, сознавая, что лишь очень сильное чувство могло заставить анархистку, подобную Хосефе, отказаться от своих убеждений. «Подписывай», – велел он, опасаясь, что некий изнутри идущий порыв заставит ее отказаться. Хосефа несколько раз глубоко вздохнула, стиснула зубы и, кивнув священнику в знак благодарности, подписала карточку твердой рукой; столь же твердым было ощущение вины перед памятью мужа и дочери за это предательство.
С полученным документом Хосефа должна была каждую пятницу в двенадцать часов дня приходить в монастырскую церковь и там, прочитав молитвы и прослушав проповедь вместе с сотней бедняков, принятых приходским советом Святой Анны, получать талон, по которому в магазинах квартала ей выдадут трехфунтовый хлеб высшего качества, фасоль и рис. В заранее оговоренных случаях также выдавались талоны на мясо, курятину и молоко.
В первую пятницу, присоединившись к сотне неимущих, скопившихся в приделе, потолкавшись среди них, ощущая, как шибает в нос запах пота, перегара и нестираной одежды; вместе со всеми едва дождавшись конца наставлений, на которые не скупился священник, Хосефа схватила талоны и скорей побежала обменять их в магазинах на хлеб и овощи, а вечером, когда Эмма, не веря своим глазам, спросила, откуда столько еды, вместо ответа положила на стол карточку.
– Что это значит? – взорвалась молодая мать, впав в бешенство при одном лишь взгляде на правила. – Вести себя как истинная христианка и почитать!..
Но тут же умолкла. Хосефа даже не взглянула на нее. Всячески забавляя и развлекая Хулию, она ложку за ложкой отправляла девочке в рот густое пюре из зеленой фасоли, риса и хлеба, которое специально приготовила. «Красавица наша, – напевала она, – поест вкусной каши, чтобы расти здоровенькой, хорошенькой и умненькой».
– Кушай, радость моя, – приговаривала она, отправляя малышке в рот очередную ложку, но не оборачивалась к ее матери, чтобы не видеть, как та плачет.
Хосефа отказалась от борьбы, которой посвятила всю жизнь; предала память мужа и Монсеррат, погибших за их общие идеалы. Покорилась Церкви, священникам. И все ради того, чтобы накормить ее девочку, ее дочку!
– Я по-прежнему не верю в Бога, – с улыбкой призналась она Эмме, положив в колыбель сытую девочку, устраиваясь у окна и зажигая свечу, чтобы продолжить шитье.
– Я в этом не сомневаюсь, – ответила та, уже лежа в постели; собственно, другого места в комнате и не оставалось, – но мы принимаем милостыню от Церкви, унижаемся перед этими… Что за обязательства на вашей карточке!.. Мы всегда считали, что так люди и попадают в сети, расставленные попами.
Хосефа отложила шитье и какое-то время молчала.
– Так и есть, – признала она наконец.
– Простите меня, – тут же взмолилась Эмма, поворачиваясь на кровати так, чтобы видеть лицо Хосефы. – Я не имею права упрекать вас. Я вам благодарна…
– Настали тяжелые времена, дочка, – прервала ее Хосефа. – И знаешь что? Я не жалею о том, что сделала. Улыбка твоей девочки стоит любой жертвы.
