Размышляя о смерти Урсулы, Далмау вернулся к прежним дням и понял, что даже не задавался вопросом, было ли между ними что-то большее, чем секс и ночные вылазки на Параллель. Ночные вылазки! Мысль прозвенела звоночком в голове и обрела форму постепенно за те часы, какие он провел на лесах, повторяя, что дон Мануэль, отыгравшись на Эмме и Хосефе, больше не заслуживает уважения. Потом, когда свет в домах и квартирах, подражая солнцу, погас, Далмау тихо спустился вниз, улучив момент, когда удалился сторож, обходивший квартал с распевным «Ча-а-а-с но-о-о-о-чи!».
Далмау перешел железнодорожный мост над улицей Арагон и направился к дому бывшего учителя. Прохожих было мало, да и те не обратили на него никакого внимания, так что очень скоро он уже стоял перед маленькой дверью, которая вела в подсобки магазинов на нижнем этаже, в помещения коммунальных служб и на лестницу, что поднималась к кладовке для инструментов и разной утвари и примыкала к огромной террасе, которой пользовался дон Мануэль. Прежде чем повернуть чугунную ручку двери, Далмау глубоко вздохнул. Двери полагалось быть закрытой, чтобы никто не проникал в коридор, поскольку дальше ходу все равно не было, но Далмау знал, что дело обстоит по-другому. Некоторые продавцы уходили из магазинов позже, и у них не было ключа, чтобы запереть дверь; он вспомнил даже, что одна продавщица жила там же, где работала, в отделе дорогих тканей, а значит, входила и выходила когда хотела, будто у себя дома. Привратник, живший вместе с семьей в крохотной квартирке на чердаке, не собирался жертвовать отдыхом и раз за разом спускаться, чтобы проверить, заперта ли служебная дверь на улицу.
Она и не была заперта, в чем убедился Далмау, повернув ручку. Притворив за собой входную дверь, он направился к той, что вела на лестницу и к кладовке. Со смерти Урсулы прошло уже порядком времени, но, если исключить какие-то непредвиденные обстоятельства, вряд ли кто-то наткнулся на дубликат ключа – в самом деле, он так и лежал в щели под ступенькой, куда они с Урсулой его сунули в их последнюю вылазку. С ключом в руке Далмау заколебался: открыть дверь означало вторгнуться в дом дона Мануэля, но, представив себе Эмму, на коленях молящую о милосердии, отбросил все сомнения. Вложил ключ в замочную скважину, отворил дверь, запер ее за собой и поднялся по лестнице. Мгновенно очутился на выходящей во двор террасе дона Мануэля. Задние фасады домов квартала высились над Далмау, оставляя ему лишь кусок звездного неба, которое он так недавно созерцал бескрайним с высоты лесов: каждый раз, приближаясь к дону Мануэлю, он будто терял частицу свободы. Далмау направился к двери в квартиру решительным шагом, чтобы, глядя из окон домов, окружающих двор, никто ничего не заподозрил; впрочем, мало где горел свет, и тем более не было заметно движения.
Вдоль террасы дона Мануэля тянулась галерея, деревянная до половины человеческого роста, а выше украшенная великолепным витражом, где воздушные нимфы прохлаждались в цветах и травах. Витраж был подлинным произведением искусства, выполненным в технике модерна: не роспись по стеклу, а сочетание отдельных фрагментов разного цвета, так что окантовка не просто удерживала стекло, но производила сильное эстетическое впечатление. В темноте Далмау едва различал фигуры, но память запечатлела изумительную игру света и цвета при солнечном освещении.
Витражи использовали все великие архитекторы модерна: Доменек начал с готических мотивов в кафе-ресторане Всемирной выставки 1888 года и достиг подлинного блеска, истинных вершин стиля, играя со светом, цветом и текстурой стекла в галерее дома Льео, где витраж изображал кур и других птиц в окружении зелени, плавно переходящей в далекие синие горы. Пуч по-прежнему предпочитал старый стиль, а Гауди, которого упрекали в том, что он вообще пренебрегал витражами, в доме Бальо использовал их по полной программе, даже керамике придавая светоносный, проницаемый цвет, способный привести в движение камни.
Ключ от двери на галерею тоже был спрятан, на этот раз под карнизом стены, окружавшей террасу. Очевидно, ни дон Мануэль, ни его супруга не подозревали о ночных похождениях Урсулы, стало быть, и не догадывались о наличии дубликатов. Заперев за собой дверь на галерею, Далмау погрузился в тишину и покой, царившие в доме. Дом этот он знал как свои пять пальцев. Сразу за галереей – столовая. Далмау пробирался в полумраке: тьму рассеивали огоньки, мерцавшие где-то в доме, и Далмау знал где: свечи в капелле теплились денно и нощно.
