Как коннице было не развернуться среди обломков и полуразрушенных стен, так и пешие агенты вынуждены были уклоняться от камней, летевших им в головы, и не до того им было, чтобы целиться и стрелять. А стачечников становилось все больше: окрестные рабочие спешили поддержать товарищей, борющихся за свои права. Пока одни сдерживали жандармов, другие распрягли мулов, которые в страхе ускакали; потом, даже не разгружая повозок, их перевернули и подожгли. Теперь следовало отступать: скоро явится подкрепление. Эмма все еще всматривалась в побоище, стараясь разглядеть Далмау, и наконец увидела его: он стоял, прижавшись к стене, укрываясь от камней, которые бросали бастующие.
– Отбой! – послышались голоса среди активистов. – Уходим!
Забастовщики и республиканцы подчинились и побежали врассыпную по переулкам старого города, который сносили, на радость богачам и буржуям. Прекращение атаки и камнепада подстегнуло жандармов, те подстегнули коней и бросились вдогонку за нападавшими. Эмма вдруг очутилась одна рядом с пылающей повозкой. Глядя на Далмау, она замешкалась на несколько критических секунд: те жандармы, которые не погнались за стачечниками, готовились оцепить зону. До Эммы доносились команды офицеров, ругань агентов, обещания отыграться по полной; она присела на корточки, скрываясь за горящей повозкой: если ее обнаружат сейчас, может случиться все, что угодно. Она слышала крики раненых, отставших забастовщиков или республиканцев, и сердце у нее сжималось. Жандармы догоняли их и чинили жестокую расправу. Эмма вскочила на ноги.
– Ты, глупенькая, куда собралась? – Ее схватили за руку, снова пригнули к земле, заставили спрятаться за стеной огня.
Далмау был рядом. Даже в такой ситуации Эмма попыталась вырваться. Но Далмау удержал ее и несколько раз встряхнул, не прекращая увещевать шепотом:
– Хочешь, чтобы тебя задержали и отдали под трибунал? Это жандармы. Под военным командованием. Сначала тебя изобьют, потом… потом – сама можешь представить, что можно сделать с такой женщиной, как ты, а напоследок приговорят к нехилому сроку.
Крики и стоны раздавались все чаще по мере того, как агенты находили раненых забастовщиков. Некоторые звучали глухо, но наводили не меньше ужаса. Эмма представляла себе, как товарищ, стиснув зубы, терпит до последнего, чтобы не доставить полицейским удовольствие, не дать насладиться его мучениями. Слышались и другие крики, никак не сдерживаемые, душераздирающие. Жандармы, зажатые между обломками домов, потерпели серьезное поражение, многие камни попали в цель, среди агентов было немало раненых. И сегодня они не были готовы прощать.
– И что, по-твоему, я должна делать? – отвечала Эмма, падая духом: крики не прекращались. Если бы она могла вступить в борьбу, броситься на врага, кровь и ярость ослепили бы ее, но тут, в укрытии, безоружная, она ощутила себя всеми брошенной, бессильной.
– Пошли.
Далмау не дал ей времени на раздумья. С силой потащил за собой на открытое пространство, отделявшее их от наполовину снесенного дома. За их спиной кто-то закричал: «Сюда!», «Убегают!», «Ловите их!». Это бегство – безумие, думала Эмма, вслед за Далмау перепрыгивая через камни и горы щебня. Одно за другим оставляли они за собой полуразрушенные здания, а жандармы мчались по пятам, приказывая остановиться. Эмма полагала, что они бегут к пролому, который образовался на месте фасада снесенного дома, но Далмау вдруг замер. Посмотрел на ноги Эммы, нагнулся, снял с нее туфлю на плетеной подошве и бросил на середину улицы.
– Что ты делаешь?
– Давай сюда, быстро!
И толкнул ее за одинокую стену, за которой скрывался спуск в погребок, где некогда хранили вино. Далмау с Эммой спустились, ступенька за ступенькой, по всем четырем, когда солдаты остановились у руин.
– Сюда! Она потеряла туфлю!
Это было последнее, что они услышали перед тем, как над их головами захлопнулась тяжелая крышка люка, закрывавшего погреб.
– Не строй напрасных иллюзий, – пошутил Далмау, пока они привыкали к скудному свету, сочившемуся сквозь щели, задуманные скорее для вентиляции, чем для освещения, – вино отсюда вынесли перед тем, как покинуть дом.
– Туфля была почти новая, – пожаловалась Эмма.
– Это мой участок работы. Здесь и так-то никого больше не бывает, а сегодня, думаю, вообще никто не работает. Ты сама видела, что погреб потайной. Я его держал открытым, но, если захлопнуть люк, крышку не отличить от пола: везде изразцы с одинаковым рисунком, даже стыки совпадают. Идеальный тайник для вина. Нет, полагаю, нас тут не найдут. Мы можем сидеть здесь столько, сколько захотим…
– Ровно столько, сколько потребуется, чтобы выйти, не опасаясь погони, – перебила Эмма.
– Я бы подождал до темноты.
– Слишком долго.
Несмотря на малые размеры погребка, они почти не различали друг друга. Две смутные тени. Два голоса.
– Ты так ненавидишь меня, что не хочешь посидеть со мной несколько часов? Все, что случилось, когда мы…
– Какое там ненавижу. Совсем нет.
