– Нет! – решительно возразил Хоакин. – Не суди по себе. Я поэтому и предлагаю тебе эту должность. Многие из наших товарищей, работницы, республиканки, все-таки склоняются к вере. Надо признать: за редкими исключениями женщины из рабочей среды невежественны и суеверны. – Эмма хотела вмешаться, но он остановил ее движением руки. – Не только у нас, в этой проклятой отсталой стране, прозябающей под гнетом попов и знати; то же и во Франции, на примере которой мы учимся. Там женщин не допускают к голосованию по той же самой причине. – Сомнение, отразившееся на лице Эммы, заставило Хоакина продолжить диатрибу. – Женщины слабы и доверчивы, поэтому они легкая добыча для попов. Это всем известно. Сама посмотри: если церковник кого-то обратил в веру, будь уверена, что речь идет о женщине. Ими движет не только похоть, они знают: подчинив женщину себе, можно повлиять на ее мужа, даже заполучить его голос на выборах, и призирать за воспитанием детей. Когда женщина исповедуется, – заключил он, – муж теряет всякую власть над женой и семьей: жена отдает себя в руки Господа через посредство исповедника.
В отличие от той первой встречи в кладовке таверны, Эмма вслушалась в его слова и серьезно задумалась над ними. В прежние времена она слышала иногда от Хосефы, что некоторые женщины-анархистки предавали дело и примыкали к Церкви. Мать Далмау и Монсеррат в гневе честила их на все корки и да, называла легковерными и невежественными, идолопоклонницами, предательницами; все так, как утверждал молодой активист.
– Не раздумывай, – снова приступил к ней Хоакин. – Ты нам нужна. Надо просветить товарищей-женщин, только так они смогут освободиться от влияния попов. Улицы на твою долю хватит, не сомневайся.
Молодой республиканец подходил к Эмме все ближе, улещая ее словами, глядя ей прямо в глаза.
– Занятия, конечно, проходят по вечерам, – пробормотала она, как будто про себя, чувствуя неловкость от такой близости.
– Когда женщины заканчивают работу, – подтвердил Хоакин. – Обычно часов в шесть, – в семь, иногда позже.
– Моя квартирная хозяйка не позволит, – перебила Эмма. Хоакин, Антонио и прочие ждали объяснений, но некоторые уже догадывались, в чем дело. – Девушка возвращается ночью одна: наверняка грешит. Мне удалось пропустить несколько молитв, но если я буду слишком часто возвращаться ночью, она меня выгонит.
– Поменяй квартиру, – предложил было Хоакин.
Нет, это не выход. Не этого ждала от него Эмма. «Ты лопухнулся, дорогой мой, фанфарон, хвастунишка», – подумала она, резко повернулась к нему спиной и обратилась к Антонио.
– Как тебе кажется? – спросила она. Каменщик, застигнутый врасплох, смутился. – Думаешь, я могла бы давать уроки?
– Еще бы! – воскликнул Антонио. – Ты девушка боевая!
– Хорошо сказано! – встрял Хоакин, пытаясь вновь обратить на себя внимание Эммы.
– А квартирная хозяйка? – спросила она опять у Антонио.
Активист пожал плечами с деланым равнодушием.
– Если бы мы обручились… Только для вида, не взаправду, – поправился он, будто предложил что-то несусветное. – Я хочу сказать… Мы не будем обрученными по-настоящему, только для твоей квартирной хозяйки, тогда она не сможет возражать…
– Она захочет ближе с тобой познакомиться. Это точно. Испытать твою добродетель. Ты готов читать молитву вместе со всеми, если она тебя пригласит?
Впервые с той поры, как они вошли в Братство, Антонио улыбнулся.
– Хоть пять молитв, если надо! – заверил он.
– Ну, вот и решили вопрос с обучением и квартирной хозяйкой, – снова вмешался Хоакин с плохо скрытым сарказмом. – Добро пожаловать в Республиканское Братство. Ромеро, мой помощник, – показал он на совсем зеленого юнца, который видом, речами и манерами тщился походить на него, – посвятит тебя во все необходимые детали.
Сказав это, он развернулся и вышел из аудитории вместе со всей свитой, которая до сих пор его сопровождала, остались только помощник, Антонио и Эмма; та провела по парте кончиками пальцев. «Я буду учительницей!» – втайне ликовала она. Далмау тоже давал уроки рабочим, правда, недолго, до того, как застрелили Монсеррат. Он гордился тем, что помогает рабочей молодежи, пусть даже католической. Эмма сомневалась, что сможет встать с ним вровень, хотя, по правде говоря, преподавать не так и трудно. Она вспомнила, как помогала с домашним заданием пареньку, которого Бертран нанял поваренком в столовую. И тот делал успехи. Потом учила младшую дочь Бертрана, в грамоте на редкость тупую, притом что отец хотел, чтобы девушка могла брать у клиентов заказы. Это было просто, даже весело.
– А! – Хоакин снова вывел ее из задумчивости. Он что, преследует ее, этот хлыщ? На этот раз он просунул голову в дверь, согнувшись в три погибели, будто изображая карлика. – Думаю, излишне напоминать, что ты безвозмездно отдаешься нам…
– Отдаюсь? – возмутилась Эмма. – Издеваешься, что ли?
– Работаешь безвозмездно, я хотел сказать. С отдачей…
– Мне никто не платил, когда я стояла перед жандармами во время забастовок! – выдала ему Эмма, гонор сердцееда надоел ей. – Больше того: я теряла свой кровный заработок.
