Слова галерейщика эхом отдавались в голове Кейт. «Живут по своим правилам… на обочине общества… культурно изолированы… с нарушениями психики».
— Вот я сейчас готовлю выставку работ одной молодой женщины, — продолжил Блум. — Вернее, не совсем женщины. Она гермафродит, позиционирует себя как женщину, но операцию по удалению мужских гениталий делать не желает. Призналась мне, что ей все больше и больше нравится время от времени соединять одно с другим. Ну, вы меня понимаете. — Его брови взметнулись над очками. — Живет в фермерском районе Кентаки, в небольшом домике, оставленном ей дедушкой. Рисунки, причем удивительные, делает обыкновенной шариковой ручкой. Впрочем, позвольте вам показать. — Блум выдвинул ящик стола. — Вот, посмотрите.
Вначале Кейт показалось, что это просто каракули. Беспорядочное переплетение линий, покрывающих весь лист.
— Приглядитесь внимательнее, — попросил Блум.
И в самом деле, при ближайшем рассмотрении переплетение линий трансформировалось в переплетение же, но вагин и пенисов.
— О!.. — воскликнула Кейт.
— Вот именно, «О!»… Она… или он каждую неделю выдает один такой рисунок. И так в течение последних десяти лет. Шариковой ручкой с синим стержнем. Работает всю неделю, десять часов напряженной работы каждый день. Я знаю это, потому что провел у нее целую неделю, наблюдая, как она рисует. Ее работы, несомненно, сюрреалистичны, но не в том смысле, какой вы, искусствоведы, вкладываете в это слово. — Блум снял очки и посмотрел на Кейт. — Она, как и любой аутсайдер, понятия не имеет о сюрреализме. Она вообще ничего не знает об искусстве. Совсем ничего. Редко покидает свой домик в Кентаки.
В голове Кейт снова пронеслось. «Ничего не знает об искусстве… художник-самоучка… одержимый».
— Она что-нибудь ест?
— Раз в неделю сосед завозит ей продукты. Но при мне она ела только крекер «Слим Джим». Весит наша художница, полагаю, не больше пятидесяти килограмм, а рост у нее два метра. Длинные ярко-рыжие волосы и чудесные шелковистые усы. — Блум вздохнул. — Я послал в Кентаки фотографа. Хочу, чтобы он сделал к выставке большой портрет. Это будет в следующем месяце. Как ни старался, уговорить ее приехать в Нью-Йорк мне не удалось. Думаю, она или он произвели бы здесь небольшой фурор. — Он улыбнулся. — А если серьезно, то образы, какие она воплощает в этих рисунках, очевидно, очень близки ее или его сердцу. Положение, согласитесь, довольно щекотливое. Иметь и те и другие гениталии. — Блум снова посмотрел на фотографии картин из Бронкса. — Если бы вы сообщили мне хоть что-то об этом вашем художнике, использующем такие странные цвета, понимаете… может, он последние двадцать лет провел в каком-нибудь лечебном учреждении или вдохновлялся в своем творчестве общением с духом умершей собаки. — Блум засмеялся. — Конечно, я преувеличиваю, но вы поняли мою мысль. Это придало бы картинам определенный смысл и помогло бы заинтересовать серьезного коллекционера. Я бы продал их, а потом вы начали бы формировать свою коллекцию искусства аутсайдеров.
Кейт внимательно вгляделась в края картин из Бронкса, но каракули не превратились ни в пенисы, ни в вагины, ни во что-то еще.
— Спасибо. Вы мне очень помогли. Я еще зайду к вам. — Она положила в сумочку фотографии и вышла, лишив Блума возможности уговорить ее приобрести один из рисунков гермафродита, хотя они показались Кейт действительно интересными.
Кейт направилась в участок. В ушах звенели слова Блума: «Живут по своим правилам… на обочине общества… культурно изолированы… с нарушениями психики».
Стало быть, настоящий художник-аутсайдер — это человек, живущий в разладе с обществом, склонный к антиобщественным поступкам.
Гермафродит зациклилась на мужских и женских гениталиях. Это, как сказал Блум, близко ее сердцу.
Но зачем художник из Бронкса — Кейт начала называть его так — использовал такие нелепые цвета? Какое значение эти картины имели для него?
Она сидела на заднем сиденье такси, погруженная в свои мысли. Конечно, каждый художник что-то ищет, пытается посредством творчества выразить свой внутренний мир. Так что же пытался выразить художник из Бронкса?
Наверняка он хотел, чтобы его работы увидели. Вот поэтому и оставлял их на месте преступления. Но зачем? В виде своеобразного дара жертве, или они служили какой-то цели? Какой именно?
Он стоит напротив знакомого старого каменного здания на Пятьдесят седьмой улице. Очень хочется войти, чтобы увидеть студентов за мольбертами, но его не проведешь. Потому что кто-нибудь обязательно запомнит его, а этого допускать нельзя. Так что он наблюдает, как они входят и выходят. Студенты, преподаватели, молодые, пожилые, белые, черные, азиаты, латиносы. У одних под мышкой большие альбомы, другие — с ящиками принадлежностей для живописи. Он ненавидит их всех.
