Возможно, это что-то сверхъестественное, возможно, просто воображение разыгралось или начинается паранойя, но мне кажется, что они уже почти нашли меня.
Утро среды. Пятнадцатое ноября. Я стою перед студентами. В воздухе повисла тишина. Не исключено, что они считают, что я забыл, что хотел сказать. Возможно, им все равно. Они бы ни за что не догадались, что в такие краткие мгновения я вспоминаю разговор о равновесии, разговор, который, как мне теперь кажется, происходил в другой жизни.
— У тебя есть чувство равновесия, — сказал он, словно это была необычайно редкая черта. Нечто прекрасное. Что-то, что следует оберегать и лелеять.
Его звали Дэннис Пауэрс. У него было широкое лицо и массивная нижняя челюсть, которая выглядела почти карикатурно. И еще он улыбался так, что были видны почти все зубы. Пауэрс работал инструктором, был выше меня на добрых десять сантиметров, и в нем ощущалась собранность, твердость и неукротимость. Что-то в Дэннисе пугало меня. Рядом с ним я чувствовал, что должен быть готов к любой неожиданности, и эта неожиданность обязательно будет неприятной.
— Он хороший парень, — сказала мне Кэтрин накануне. На ней снова была эта шляпка, этот бирюзовый берет. Она снова спешила куда-то с книгами под мышкой. Все это могло бы выглядеть как обычный день в обычном университете на Восточном побережье. Да, мы были студентами, но то, что мы изучали, вряд ли найдется в учебном плане хоть одного университета Лиги плюща.[112] Геополитика и международные отношения, борьба против распространения коммунистического влияния, свержение власти, военные перевороты, убийства…
Это было в апреле 1981 года, где-то за три месяца до того, как мне должно было исполниться двадцать два года. И я уже верил. Это было внушение, промывка мозгов, пропаганда — назовите, как вам угодно, — но подход был очень тонким, и он работал. К тому времени, когда мы с Кэтрин узнали друг друга поближе, мы уже увязли в этом достаточно глубоко. К тому времени, когда нам предложили участие в операции, нас уже занесли в списки, зарегистрировали, завербовали, поставили печать и выпустили в тираж. Когда в июле того же года мы садились на самолет, вера в то, что мы делаем правое дело, уже была у нас в крови.
— Что-то должно быть у тебя в крови, — сказал мне кто-то много лет спустя. — Что-то внутри тебя, что полностью соглашается с тем безумным дерьмом, которым они там занимаются, чтобы поддерживать контроль. Пастыри, чтецы, инструкторы… Они знают, где и как искать, и они находят, словно это написано у тебя на лбу.
Позже я это пойму, но до сегодняшнего дня я не могу понять, что именно они во мне нашли. Возможно, полное несогласие с тем образом жизни, который я вел. Возможно, дело было в смерти родителей, а может, в обстоятельствах их смерти и в том, что я косвенно был в этом замешан. Возможно, то, что совершил мой отец, было безумием, но в то же время я понимал, почему он так поступил. Возможно, именно это понимание и привело меня в Лэнгли, потому что в то воскресенье, когда я впервые встретил Дэнниса Пауэрса, он посмотрел мне прямо в глаза и сказал, что у меня есть чувство равновесия.
— Тебе нужно чувство равновесия, — сказал он и улыбнулся.
Я решил, что ему где-то сорок пять-пятьдесят лет, но позже он мне рассказал, что в 1967 году улетел во Вьетнам совсем молодым.
— В шестьдесят седьмом мне было всего двадцать, я был моложе, чем ты сейчас.
Дэннис родился в 1947 году. Когда я познакомился с ним в апреле 1981 года, ему было тридцать четыре года. То, что он, казалось, был намного старше, пугало меня. Словно в его шкуру запихнули три-четыре жизни.
— Я мог бы рассказать тебе о том, что видел, но не хочу, — сказал он. — Тебе лучше не слышать об этом, поверь.
Я посмотрел на него, удивленно приподняв брови.
Дэннис улыбнулся.
— Теперь ты скажешь, что хочешь услышать все эти истории, верно? Ты хочешь услышать обо всех ужасах, свидетелем которых я был, ведь это поможет тебе в перспективе. Ты ведь хочешь сказать именно это, не так ли?
Он не дал мне времени ответить.
— Я не буду рассказывать тебе все это дерьмо, — продолжал он, — но скажу одну вещь. То, что я видел там… — Он кивком указал в сторону, словно за границами Лэнгли начинался странный, неизведанный мир. — Там царит настоящее безумие, — тихо сказал он, передавая прописные истины от одного поколения другому. — Там начинается мир, частью которого ты ни за что не захочешь стать. Ты не захочешь, чтобы твои дети жили в мире, который создается сейчас. Людям глубоко наплевать на планету. Они чихать хотели на все, кроме денег, секса и наркотиков, и снова денег и секса. Люди должны проснуться, понимаешь? Но с телевизором или с чем угодно другим, что помогает им держать мозг отключенным, они не откроют глаза и не увидят, что за чертовщина творится вокруг. Ты понимаешь, о чем я?
Я кивнул.
— Да черта с два, — сказал он.
Мы сидели в пристройке, прилегавшей к основной группе корпусов. Я смотрел, как за окном ходят люди.
— Ты — часть всего этого, друг мой, — сказал Дэннис Пауэрс. — Пока ты не узнаешь, что люди могут творить друг с другом… черт, ты даже не представляешь…
Я молчал.
— Представь, я дам тебе пушку, — сказал Дэннис. — Я дам тебе пушку и отправлю куда-нибудь в двадцатые годы, ладно? Ты где-то в Европе — в Австрии или в Германии. Я показываю тебе бар в одном городке и говорю, что там у стойки сидит такой-то человек и пьет пиво. Я велю тебе войти и прострелить этому ублюдку голову на виду у всех. — Дэннис сделал паузу и посмотрел на меня. — Я говорю, что ты должен это сделать, и ты идешь и делаешь, верно?
Я нервно рассмеялся.
— Нет, — возразил я. — Я этого не сделал бы.
— Тогда я говорю тебе, что этого человека, сидящего в баре, зовут Адольф Гитлер. Ты заходишь и видишь, что он сидит и пьет пиво. У тебя в кармане лежит пистолет тридцать восьмого калибра. И что ты будешь делать?
Я улыбнулся и кивнул.
— Я подойду и пристрелю его.
— Без вопросов?
Я снова кивнул.
— Без вопросов.
— Почему?
Это было очевидно.
— Если я убью Адольфа Гитлера, двадцать-тридцать миллионов человек останутся живы, — ответил я.
— Ты уверен?
— Абсолютно.
Пауэрс медленно кивнул.
— Ладно, значит, для этого дела у нас появился критерий. Адольф Гитлер не вызывает сомнений, верно? А Сталин? Что с ним?
— Тоже без вопросов.
— Чингисхан, Калигула, Нерон, кайзер Вильгельм?
— Да. Всех их, я полагаю.
— А Черчилля?
— Уинстона Черчилля? Нет, конечно, нет, — ответил я.
— В четырнадцатом году его прозвали Белфастским Мясником, — сказал Пауэрс. — Он разместил в Ольстере третью эскадру. Он ввел военные корабли в гавань и приказал открыть огонь по городу.
Я покачал головой.
— Однако он совершил намного больше хороших поступков, чем плохих.
— То есть ты хочешь сказать, что мы должны рассматривать поступки таких людей с точки зрения исторической перспективы и только потом оценивать, чего они совершили больше — плохого или хорошего. И если они совершили больше плохого…
Я улыбнулся.
— Тогда все равно поздно пытаться что-то изменить.
— Именно, — сказал Пауэрс. — Возникает вопрос: кто принимает решение о подобных вещах и когда это происходит?
— Если вообще кто-то принимает какие-либо решения, — добавил я.
Пауэрс посмотрел в окно и тихо сказал:
— Такие решения принимаются. Действительно есть такие решения, и есть люди, которые их принимают. Прямо сейчас подобные решения принимаются менее чем в трехстах метрах от того места, где ты сидишь. И как только они принимаются, выделяются люди, которые должны иметь дело с последствиями этих решений. Я тебе скажу кое-что, Джон… — Пауэрс повернулся и посмотрел на меня. — Эти люди очень заинтересованы в том, какую роль ты можешь сыграть в работе с этими последствиями.
— Роль, которую я могу сыграть? Что вы имеете в виду?
— Ты не дурак, — ответил Пауэрс. — Ты знаешь, что здесь происходит последние несколько недель. Люди, с которыми ты приехал, исчезли, верно? Сегодня ты их видишь, а завтра их уже нет. Они сошли с дистанции. А ты добрался аж сюда. Сейчас ты стоишь передо мной, и я хочу, чтобы ты принял решение. Это будет самое важное решение в твоей жизни. Если ты пойдешь по одному пути, твоя жизнь будет достойна того, чтобы ее помнили, но если ты пойдешь по другому пути… ну, если ты пойдешь по другому пути, твоя жизнь будет такой, как ты решишь, но она определенно не будет такой, как в первом случае. — Он замолчал и понимающе улыбнулся. — Эта девчонка, с которой ты тусуешься, как ее зовут?
Я не ответил.
— Ой, да ладно тебе! — сказал Пауэрс. — Ты же не думаешь, что здесь может происходить хоть что-то, о чем мы не будем знать? Ее зовут Кэтрин Шеридан.
— Если вы знаете, зачем спрашивать?
Пауэрс рассмеялся.
— Тебе нужно сломать пару стен, друг мой. Тебе нужно научиться доверять кому-нибудь. Ты доверяешь Лоуренсу Мэттьюзу, верно?
— Конечно, доверяю, — ответил я.
— И Дону?
— Дону Карвало… Да, я доверяю ему. Я не уверен, что согласен со всем, что он говорит, но…
— Доверие не зависит от согласия. Дело не в том, чтобы у всех был один взгляд на мир. Боже, что же это было бы за дерьмо, если бы все были согласны друг с другом! Нет, мы говорим не об одинаковом отношении к миру, мы говорим о том, чтобы у нас было достаточно общих взглядов на мир, чтобы можно было принять какое-то решение, а потом отправиться его выполнять.
— Например?
— Ладно, ладно, теперь конкретнее. Например, Южная Америка.
— Южная Америка?
— Да, а почему нет? Это отличное место. Сейчас это зона боевых действий, но в то же время отличное место.
— Так что с ней?
— Именно туда твоя девушка отправится в июле.
— Она не моя девушка.
— Ладно, в июле туда отправится Кэтрин Шеридан, с которой ты хотел бы иметь отношения.
— Почему?
— Потому что нам надо, чтобы она туда поехала.
— Зачем?
— Чтобы уладить кое-какие дела. Чтобы сыграть свою роль в игре. Чтобы оказать посильное влияние. Но главная причина состоит в том, что она действительно хочет этого.
— И зачем вы мне это рассказываете?
— Потому что считаю, что ты должен поехать туда вместе с ней.
— С чего бы мне захотелось ехать в Южную Америку? — спросил я резко, потому что его тон вызвал у меня желание быть резким.
— С чего тебе ехать в Южную Америку? — Дэннис Пауэрс понимающе улыбнулся. — Чтобы убить Адольфа Гитлера, вот с чего.
