Дэннис Пауэрс понимающе улыбнулся. Что-то в его лице подсказало мне, что все это он уже слышал и раньше.
Я просмотрел все фильмы, сидя в комнатушке в комплексе Лэнгли. Комнатка была оборудована под кинотеатр. Пауэрс сказал, что будет демонстрировать фильмы с шестнадцатимиллиметровых бобин. Я смотрел молча. Пауэрс сидел возле меня. Как всегда, во рту у него была зажженная сигарета. На экране показывали обезглавливания, массовые повешения, захоронения заживо, потрошения, изнасилования и придорожные казни. Возможно, он ожидал, что меня стошнит. Возможно, он думал, что я закрою глаза от ужаса. Но я этого не сделал. Юношу не старше шестнадцати-семнадцати лет выволокли из-за двери, за которой он прятался. У него было перерезано горло. Двое мужчин принялись проталкивать его язык через рану на шее. Кровь текла рекой, заливая рубашку. Потом мужчины швырнули тело на землю и принялись его пинать. Девочку семи-девяти лет засунули в парусиновый мешок и зашили, словно почтовую посылку. Мешок положили на пол и начали топтать ногами. Девочка, не в силах выбраться из мешка, первое время пыталась разорвать его, потом замерла. Мешок топтали до тех пор, пока он не превратился в бесформенную окровавленную массу, покрытую отпечатками подошв.
Во время короткой паузы после окончания одного фильма и перед началом другого Пауэрс наклонился ко мне и шепнул:
— Коллаборационисты. Они считали, что эти дети сотрудничали с американцами.
Прежде чем я успел ответить, начался следующий фильм. Сначала экран был черно-белым, потом на нем начался обратный отсчет от пяти до одного, и перед моими глазами замелькали картинки. Обезглавленные тела, размозженные конечности, дети без глаз. Бесконечная вереница кошмарных изображений, державшая в постоянном напряжении и не позволявшая отвести взгляд.
Когда все закончилось, когда включилось освещение, а проектор перестал жужжать, Дэннис Пауэрс повернулся на стуле и долго молча смотрел на меня.
— Из этих фильмов можно заключить, что на планете есть места, куда лучше не соваться. — Он зажег очередную сигарету. — Здесь ситуация огромной сложности, о которой никто не подозревает. Эта страна не так важна, но в некотором смысле она важнее Польши в тридцать девятом году.
— Польши? — переспросил я.
— Я имею в виду союзников и державы Оси в тридцать девятом году. Было договорено, что Гитлер не нападет на Польшу, но он поступил иначе. Это то, что видел мир, то, что он знал. До этого были другие попытки захвата территории. Гитлер работал над этим уже в тридцать седьмом и тридцать восьмом. Черчилль был знаком с ним задолго до этого, еще в тридцать первом, а то и раньше, когда был первым лордом Адмиралтейства. Он знал, на что способен этот психованный нацистский выскочка. И несмотря на его протесты, несмотря на все, что он говорил, никто ничего не замечал до тех пор, пока Гитлер в тридцать девятом не двинулся на Польшу.
— И как это связано…
— Это не Польша, — согласился Пауэрс. — Гватемала может стать аналогом Польши здесь, на границе с Мексикой. Если кто-то нападет на Гватемалу, у нас не будет сомнений в том, что следует предпринять по этому поводу. А это место далеко от Мексики, и этого расстояния вполне достаточно, чтобы мы не беспокоились.
— Профилактика лучше лечения, — сказал я.
Пауэрс покачал головой.
— Тут лечение не поможет, друг мой. Поэтому остается только профилактика. Тридцать лет холодной войны убедительно доказали, что лекарства от этого нет. Ты либо предпринимаешь что-то, прежде чем это начинается, либо смотришь, как оно разрастается подобно раку. Как только эта штука укоренится в культуре, ничего поделать уже нельзя. Это болезнь. Медленная, коварная, неумолимая. Как вирус. Она ратует за равенство, за культурную и социальную силу. Это всего лишь повод для нескольких избранных убрать противников, прибегнув к средствам, которые ты сегодня видел на экране. Это происходит приблизительно в двух тысячах километров от того места, где мы сидим. И это происходит с людьми, которые никогда не соглашались на такую судьбу. — Он затянулся сигаретой. Пепел упал на пиджак, но он не обратил на это внимания. — Существует очень мало людей, которые могут иметь дело с подобными вещами. Очень мало людей, которые могут посмотреть на это и понять, что перед ними. Кэтрин видела это. Она сидела здесь, как и ты, и смотрела. Еще до окончания первой пленки она решила уйти. — Пауэрс сухо рассмеялся. — Насколько я могу судить, она хотела предпринять что-то задолго до того, как попала сюда. У нее просто не было четкой цели.
Пауэрс ожидал, что я закидаю его вопросами. Важными вопросами, на которые сложно найти ответ. Но я молчал.
— Хочешь знать, почему ты? — спросил он, вероятно, прочитав этот вопрос в моих глазах.
Я пожал плечами.
— Расскажите.
— Семьи нет. Высокий уровень интеллекта. Никаких связей с коммунистами. Ты одиночка. У тебя никогда не было связи с женщиной, которая хоть что-то значила бы для тебя. Твои политические взгляды размыты. Ты стремишься заниматься важным и полезным делом, но понятия не имеешь, чем именно. Это все, остальные причины не важны.
— Не важны? — спросил я. — Какие же причины могут быть не важны?
Он махнул рукой. Казалось, его нисколько не тронули фильмы, которые мы смотрели. Он вел себя непринужденно, и это не выглядело фальшивым. Меня раздражали его самоуверенность и выдержка.
— Так что ты думаешь? — спросил он.
— О чем?
— О том, что видел. О нашем разговоре. О том, что говорила Кэтрин. О том, чтобы изменить то, что там происходит.
— Вы спрашиваете, что я думаю об этом в целом или о том, что лично я должен предпринять по этому поводу?
— И то и другое.
— В целом? Боже, я не знаю! С этим надо что-то делать. А как рассматривается это дело? Как еще один Вьетнам?
Пауэрс рассмеялся.
— О чем ты говоришь?
— Ну, не знаю… Правительство…
— Правительство людей для людей. Не об этом ли написано в Конституции и Билле о правах? Что-то вроде того, верно?
— Я не говорю о себе, я говорю о правительстве, Белом доме, президенте…
— То, о чем они думают, неважно, — сказал Пауэрс. — По крайней мере, это не важнее того, что думаем я или ты. Те люди только в сенате и конгрессе. Черт, Рейган попал в Белый дом, потому что мы его туда посадили! Ты должен научиться смотреть на подобные вещи так, словно они зависят от тебя. Наше общество в беде, потому что каждый считает, что его все это не касается. Люди ходят на работу и считают, что она всегда будет ждать их. Они возвращаются домой. Жена готовит ужин, дети играют во дворе, они смотрят телевизор… Они просто сидят, хотя мир на грани того, чтобы взлететь на воздух, и думают, что кто-то пойдет и все исправит, что правительство, Белый дом, президент Соединенных Штатов знают, что нужно сделать, чтобы все было хорошо. Так вот что я тебе скажу, Джон Роби. Президент не знает, что нужно делать. Он просто видит картину целиком. Он видит распространение коммунизма как реальную угрозу…
— Вы же не думаете, будто я поверю, что президент Соединенных Штатов всерьез считает, что я смогу повлиять на происходящее?
Пауэрс покачал головой.
— Президент Соединенных Штатов даже не знает о тебе. Как он не был знаком ни с кем из ребят, которые отправлялись во Вьетнам, в Корею или высадились возле Дюнкерка. Мы маленькие люди, Джон, всегда такими были и такими останемся. Мы никогда не станем генералами, адмиралами или еще кем-то. Но знаешь что? Не генералы с адмиралами выигрывают войны. Маленькие люди, сотни тысяч таких людей — вот кто выигрывает войны. Кэтрин понимает, что…
— Довольно о Кэтрин, ладно? Что вы заладили? Боже, я ее едва знаю…
— А она считает, что знает тебя, и именно тебя она попросила себе в напарники. Я уверен, что она попросила об этом по какой-то причине.
— И что же это за причина?
— Равновесие.
Я нахмурился, покачал головой и усмехнулся.
— Так вы говорили, а не она.
Пауэрс улыбнулся.
— Она сказала это первая. Именно она посоветовала нам потратить на тебя чуть больше сил и времени. Она сказала, что из всех людей, которых она здесь встречала, в тебе больше всего равновесия.
— И что это значит, черт побери?
— У тебя лучшие перспективы, чем у большинства. Ты старше своего возраста. Она сказала, что ты можешь посмотреть и увидеть суть, а не внешнюю оболочку…
— Как-то это очень эзотерично, вы не считаете?
— Чего ты хочешь от меня, Джон? Чего, черт подери, ты от меня хочешь? Ты тут, потому что сам этого захотел. Лоуренс Мэттьюз общался с тобой и рассказал кое-что о том, чем мы здесь занимаемся. Это Центральное разведывательное управление. Это сердце Америки, где все, что ты прочел в Конституции и Билле о правах, поддерживается в реальности. Именно здесь люди, которые ничего не могут поделать с ситуацией, в которой очутились, имеют шанс что-то изменить. Ты понимаешь, о чем я? И если ты не хочешь принимать в этом участие, если считаешь, что совершил ошибку, согласившись прийти и поговорить об этом…
— Я так не считаю, — прервал его я.
У меня был свой мотив. Пауэрс, как и Кэтрин, поймет, что случилось, намного позже. Но к тому времени месяцы, проведенные в Лэнгли, останутся позади. Разговоры с Дэннисом Пауэрсом и Лоуренсом Мэттьюзом будут настолько несущественными, что о них никто и не вспомнит.
— Я пришел сюда, потому что мне было интересно, — сказал я. — Я пришел в Лэнгли, потому что Лоуренс сказал, что наши разговоры могут быть чем-то большим, чем просто разговорами, что я мог бы сделать нечто стоящее. Поэтому я пришел сюда и остался, Дэннис. То, что я до сих пор здесь, несмотря на разговоры об убийствах, несмотря на эти ужасные фильмы о преступлениях, которые совершаются за две тысячи километров отсюда… — Я улыбнулся. — Это все, что вам нужно знать.
На несколько секунд воцарилась тишина.
— А вы? — спросил я.
Пауэрс рассмеялся.
— Я? Почему тебя это интересует?
— Просто интересно, Дэннис. Интересно, почему вы здесь.
— До прихода сюда я был словно загипнотизированный, — ответил он. — Как будто находился внутри какой-то защитной сферы неведения. Некоторым моим идеалам пришлось несладко. Меня заставили взглянуть на вещи, на которые обычно не обращают внимания. Казалось, мне несказанно повезло и однажды я смогу узнать правду. — Пауэрс откашлялся и на секунду задумался. — Не могу сказать, что я об этом просил. Я не хотел, чтобы мой взгляд на мир перевернулся. Я этого не просил, но я это получил. И похоже, что стоит разок увидеть правду… — Он поднял на меня глаза. — Помнится, Эйнштейн как-то сказал, что разум, горизонты которого однажды были расширены некоей идеей, уже никогда не сможет вернуться в былые рамки. — Пауэрс на секунду закрыл глаза. — Я знал, что происходят вещи, которые я не до конца понимаю, — сказал он. — В то же время мне казалось, что я должен понять их. Не было никого, к кому я мог бы обратиться и сказать: «Парень, как тебе все это? Это все происходит на самом деле? Неужели это настоящая жизнь, или Бог пытается неудачно подшутить над нами?»
Я хотел знать ответ на этот вопрос. Этого я хотел, и когда я его получил, то решил, что знаю, чем хочу заниматься. — Он открыл глаза и посмотрел на меня. — К сожалению, в этой игре все наоборот. К сожалению, мы обязаны делать все в обратном порядке. Сначала мы отправляемся на место. Мы смотрим. Мы видим. Сначала мы принимаем решение, а потом действуем. Мы получаем опыт задним числом.
— То есть вы хотите сказать, что я должен принять решение, основанное только на том, что знаю сейчас?
— Да, именно так.
— Предполагается, что я должен буду поехать убивать людей?
— Мы не хотим, чтобы ты ехал убивать людей. По крайней мере, не сейчас. Надо тренироваться. Мы готовим людей для таких дел.
— И что вы хотите, чтобы я делал до тех пор?
— Мы хотим, чтобы ты поехал с Кэтрин Шеридан. У нас там есть люди. Люди, которые будут работать в тылу, так сказать. Нам нужны люди, которые будут собирать информацию о том, что происходит в правительственном аппарате. Нам нужны люди…
— Которые укажут вам на тех, кого нужно убрать. Вот что вам нужно, верно? Вот чем мы с Кэтрин должны там заниматься, так?
Пауэрс вздохнул.
— Джон, ты можешь уйти, если хочешь. Ты можешь собрать вещички, вернуться в колледж и заниматься чем угодно. — Он встал. — Пришли мне открытку, когда где-нибудь обоснуешься. Я не могу обязать тебя делать что-то, а тем более заставить. Так это работает. По-другому никак. Нам нужны люди. Нам всегда нужны люди. Откуда мы их берем? Мы их вербуем. У нас чтецы рассредоточены по всей стране. Они присматриваются и прислушиваются ко всему. Они прикидывают, кого можно привлечь к занятию более важному, чем обычная работа с девяти до пяти в заштатном городишке, когда ты раз в три года меняешь машину, ездишь с семьей в отпуск в Скалистые горы, ну и прочее дерьмо. Они ищут людей, которые не прочь немного запачкаться с верой в то, что их работа может что-то изменить в мировой расстановке сил. За то, что мы делаем, медалей не дают. Мы можем всю жизнь трудиться ради великой цели, но не сможем сказать соседу, что мы за герои на самом деле. Черт, Джон, даже если бы мы могли рассказать все, нам бы не поверили. У нас не может быть детей. Мы стараемся не заключать браки, если только партнеры не служат в агентстве. И все равно это непросто, потому что мужа могут послать в Колумбию, а жену в Лондон. Это хреновая жизнь, Джон, действительно хреновая, но это жизнь. Это то, что я могу тебе рассказать. Это действительно жизнь, и кое-что из того, что сейчас происходит, через много лет будут помнить как нечто, что изменило мир. Ты либо хочешь помочь, либо нет. Это несложно, Джон. Это на самом деле несложно.
— И что теперь?
— Что теперь? Ну, ты либо уже принял решение остаться и изучить наше дело, либо используешь то объективное равновесие и чувство перспективы, которые разглядела в тебе Кэтрин, чтобы взвесить все за и против. А завтра, возможно, послезавтра, ты разыщешь меня и скажешь, что выбираешь — билет на автобус или место в жилом корпусе.
Он подошел к двери и взялся за ручку.
— А если…
— Довольно вопросов, Джон. Ты уже должен был ответить на все свои вопросы сам. — Дэннис Пауэрс распахнул дверь, взглянул на потолок и улыбнулся. — Не забудь выключить свет, когда будешь уходить.
