— И это тебя не беспокоит? Что ты знаешь все это… что случилось с Роби. Люди погибли, а ты не можешь ничего сказать?
Миллер закрыл глаза и глубоко вздохнул.
— Сегодня, — тихо сказал он, — сегодня меня это не беспокоит.
Мэрилин протянула руку и коснулась его лица.
— Я не ошиблась в тебе, — сказала она. — Я положилась на интуицию и, похоже, не прогадала.
Миллер вопросительно взглянул на нее.
— Брендон Томас… Он сам упал или его толкнули?
Миллер по-прежнему смотрел на нее.
— Ты когда-нибудь сомневалась?
— Честно? Да, сомневалась.
— Тогда ты меня не знаешь.
— Но теперь у меня появилась возможность это исправить, верно?
Миллер улыбнулся.
— Надеюсь, что да.
— Ну так пойдем и поедим.
— Пойдем.
Он распахнул перед ней дверь.
Он не считал, что Роби или Шеридан погибли зря.
Возможно, мир никогда не узнает правду о том, что случилось, но Миллер верил, что со смертью Джеймса Килларни и Уолтера Торна и благодаря документации, разосланной Роби, которая заставила содрогнуться все разведывательное сообщество, священное чудовище, по крайней мере, было ранено.
Возможно, если нанести ему еще несколько ран, священное чудовище раскроет новые тайны и издохнет. Однако это была другая война для другого времени.
На какое-то время мир готов поверить, что убийство Кэтрин Шеридан было всего лишь проявлением неоправданной жестокости.
Я замечаю статуэтку краем глаза и застываю. Со мной так всегда происходит.
Тело немеет. Кровь гудит в ушах низким жужжанием далекого роя, и каждая клеточка моего тела кричит: спаси ее спаси ее спаси ее.
Я могу только одно — повиноваться.
Она стоит на дешевом алтаре на крыльце старого дома: мраморный ангел среди пластмассовых фигурок. Трех синих птиц, трех белок, трех енотов.
Их девять — идеальное число.
Холодный воздух вдруг становится густым и тяжелым, напоминающим пендлтонские одеяла[119], которые отец раньше привозил из деловых поездок. И воздух пахнет этими одеялами — приятный шерстяной запах.
Я смотрю в окно, пытаюсь найти признаки жизни в доме. С того места, где я стою, он выглядит чистеньким. Только мое лицо отражается в пыльном окне — огромные серо-зеленые глаза, гладкие темные волосы, — искаженное покоробленным стеклом, незнакомое.
Я оглядываюсь, никого не вижу, тянусь к ангелу. Секунды до прикосновения быстрые и теплые, они вибрируют, как череда микроземлетрясений. Весь мир исчезает, замирает, когда я приближаюсь к статуэтке, и приближаюсь, и приближаюсь. Дюймы. Сантиметры. Миллиметры. Момент нашего соприкосновения замедленный, священный, грохочущий, единственный момент, когда все обретает смысл. Ангел у меня и в безопасности. Я бегу к той части неба, по которой солнце уже двинулось к горизонту, прямо в густую синеву, появившийся в кармане жилетки тяжелый предмет покачивается при каждом шаге.
Статуэтка моя. И я — ее. Мы принадлежим друг другу.
Миновав несколько домов, я замечаю, как что-то изменяется в темном окне: пятнистая занавеска выглядит так, будто ее только что подняли, а потом резко опустили.
Я сжимаю лежащую в кармане статуэтку. Меня кто-то видел?
Теперь я слышу шаги, и что-то меняется: словно воздух у меня за спиной вибрирует. Кто-то совсем рядом, наблюдает за мной. Я это чувствую.
Поворачиваясь лицом к шагам, сжав кулаки, но никого нет. Никто не преследует меня. Я слышу мысли ангела, лежащего в моем кармане: «Ты в безопасности, Ло».
