А может быть, в этом что-то есть – называть себя Йонни, подумал Иоаким, листая меню в поисках чего-нибудь слабоалкогольного. Йокке – Йонни… Йонни – мой двойник. Или
В двух кварталах отсюда, на Кумлагатан (название упрямо напоминало Иоакиму известную тюрьму), Хамрелль снимал небольшую однокомнатную квартирку, а под окном ее красовался взятый ими напрокат дорогой джип-«шевроле». В багажнике лежало «украденное» полотно Кройера, упакованное в плоскую картонную коробку с эмблемами галереи Жанетт. На этой машине, якобы их собственной, они должны были доставить картину в «Гранд-отель», где, с помощью работавшего там уборщиком приятеля Хамрелля, сняли на несколько часов номер. Далее им предстояло распаковать полотно второго датского золотого века и ждать, когда король Сульваллы[119], ранее отметившийся и в эротической отрасли, владелец фитнес-клуба, вновь крещенный православный югославский эмигрант во втором поколении по имени Эмир соблаговолит появиться и взглянуть на их раритет. Почему сделка должна происходить именно в «Гранд-отеле», для Иоакима так и осталось загадкой. Впрочем, само его компаньонство с Карстеном Хамреллем было не менее загадочным.
– Значит так, картина украдена, – сказал Хамрелль, доедая тесто с краев пиццы, которыми он поначалу пренебрег. – Такой тип, как Эмир, никаких угрызений совести по этому поводу испытывать не будет, наоборот, так ему даже интереснее. Но подлинность – для него это святое. Все, понимаешь, должно быть подлинным. «Ролекс» должен быть «ролексом», даже если отнят под пистолетом у беззащитного инвалида.
Как ни странно, Иоаким понимал такой ход мыслей намного лучше, чем хотел бы себе признаться. Карстен прекрасно знал, как себя вести в теневом мире, в этом мире он вырос, имел массу знакомых и приятелей, в том числе и этого помешанного на дорогих брендах Эмира – когда-то в Хёгдалене они вместе развлекались угонами автомобилей, квартирными кражами и сбытом русских анаболиков местным культуристам. Эмир – идеальный клиент, сказал Хамрелль, когда им удалось подцепить его на крючок: глуповат, тщеславен, масса комплексов; ему до смерти хочется произвести впечатление.
– Конечно, конечно, Карстен. Клятвенно обещаю следовать сценарию. Но говорить будешь ты.
За окном инвалид на костылях пытался утихомирить разбушевавшихся девиц. Возраст его определить было невозможно – где-то между тридцатью и семьюдесятью пятью. У Иоакима тут же возникла ассоциация с матадором, разнимающим разъяренных пантер. Интересно, может ли Карстен познакомить его с совершенно новым для него типом женщины: рогсведские самки, страстные и непосредственные… вот, подрались…
– Я ржал до колик – на днях объявили следующий год Годом культурного многообразия, – сообщил Хамрелль, отодвигая тарелку. – У нас здесь, в Хёгдалене, культурное многообразие еще с семидесятых, да такое – мало не покажется… Ну и реакция у нашего правительства! Опоздали на четверть века…
– Но ты все равно расист?
– И терминология твоя устарела лет на пятьдесят. Расист? Что это значит? Я не понимаю. – Хамрелль сунул в рот антиникотиновую жвачку, поглядывая на вывеску «курить запрещается». – Я просто терпеть не могу сирийцев и арабов. С югами – никаких проблем, за исключением сербов. Те почему-то вообразили, что все только и охотятся за их скальпами. Гамбия и Нигерия меня раздражают, а с иранцами – тишь да благодать, я знаю нескольких парней и девчонок – славные ребята. И эритрейцы приятные парни, и южноамериканцы – за исключением чилийцев. Спроси у Лины, она одно время была с чилийцем… Еле ноги унесла – слава богу, того посадили за попытку убийства соотечественника. Более ревнивых типов не найти. Он ее избивал чуть не кастетом, если она задерживалась с подругой…
Лина была подругой Хамрелля уже года два. Рогсведская самка высшего качества. Все бы ничего, но беда была в том, что она интересовала Иоакима куда больше, чем следовало, и это грозило нанести ущерб их деловому сотрудничеству. Тем более что интерес был обоюдным – если судить по ее взглядам в те редкие минуты, когда они оставались вдвоем.
– Но в фильмах ты латиносов не хочешь снимать, – сказал он.
– Это
