Сам ректор навязывался потенциальным клиентам, лизал все, до чего успевал дотянуться, дружил ради выгоды, торговал тем, что с большой натяжкой можно было назвать его убеждениями, но студентам говорил, что они должны беззаветно служить искусству и воспитывать зрителя. Чего они, конечно же, не могут, и не только потому, что они не Леонардо, а в большей степени из-за лени и малодушия. Не нужно было высшего психологического образования, чтобы определить наличие у ректора психопатических черт характера. Иногда людей ругают за отсутствие совести, но такие люди, как ректор, от рождения щедро одарены природой – у них ее нет. Корить их за это все равно, что корить Квазимодо за то, что он не уродился высоким плечистым красавцем.
На самом деле, аудитории покупателей живописи были очень разными. В одной из них очень хорошо продавался пафос. Чем глупее человек, чем хуже у него образование, чем более паразитический у него образ жизни, тем легче продать ему именно это. Учить студентов, что они должны воспитывать аудиторию покупателей, было со стороны ректора не только ложью, но и чистым вредительством. Как если бы он выводил их на перекресток жизни и сознательно махал рукой в сторону болота.
Реальность была такова, что, заработав деньги, человек мог при желании и наличии удачи кому-нибудь немного помочь. Ректор призывал студентов: «Бросайте камни в бистро! Пусть открывают закусочные!» Здесь даже лишним будет вспомнить, что говорил он это, стряхивая пепел от безакцизного «Мальборо» с костюма от Пьера Кардена. Его фантазия о спасенной России не была продуманной, детализированной. Он не был ни политиком, ни мыслителем. По большому счету он призывал к погромам только для того, чтобы тут же укорить студентов за то, что они их не начинают. Если во время приступов антисемитизма он понимал, что перед ним стоит еврей, то милостиво прощал его за это.
С подлинным искусством было еще сложнее. Подлинными были старые мастера, но не все, а только отобранные. Почему? Они выражали свое время. Есть ли они сейчас? Нет. Начиная с импрессионистов, «в живописи начались чудачества», и искусство стало немножечко ненастоящим. Какими же должны были стать студенты? Такими, как старые мастера. Подражать им, но не копировать. Могли ли студенты выражать дух своего времени? Нет, потому что их время было бездуховным. Они должны были выражать вечные ценности, созданные старыми мастерами, которые выражали свое время.
Русские народные сказки, в которых предлагается пойти туда не знаю куда, чтобы добыть «то не знаю что», куда реалистичнее, чем кажутся. Великолепный способ отделаться от конкурента. Только к тому моменту, когда ты это понимаешь, уже пора умирать.
Когда на заседании книжного клуба Жизель третий раз задела Смородину под столом ногой, он подумал, что вряд ли эта элегантная женщина так неуклюжа. Потом она заинтересовалась его рубашкой, потрогала манжету и как бы невзначай погладила его ладонь. Диана в это время с жаром объясняла, как именно преступник должен был обмануть и обокрасть всех «безо всяких убийств». И все это Жизель делала быстро, невзначай.
Аня говорила:
– Мне кажется, главное в романах Кристи – это искреннее удивление в конце. Всю книгу читателя дразнят, но всегда неожиданно преступление раскрывается. Думаешь, это он, а это она! За это изумление читатель и платит. Сто лет уже.
– Анечка, ты никогда не делала бизнес. Я тебе говорю, что глупо преступление придумано, не продумано вообще. Я бы то же самое организовала иначе, и ты тоже. И не надо так смотреть! Ты во время процедур чище гестапо все выведываешь. И ты очень хорошо притворяешься, я видела ваши фотки с новогодней вечеринки.
Жизель наклонилась к Смородине.
– Дайте мне свою карточку. Муж совсем меня не понимает, а мне так нужна… консультация.
Ольховская громыхала.
– Лешик, вот скажи ей, что так убивать нерентабельно. Что ты как не мужик! А еще к Сладковскому на консультацию ходил.
– Я попросил бы. Я рассказал, чтобы интересно было, а не для того, чтобы меня попрекали.
Смородина вмешался:
– Я хотел бы с любезного разрешения Раисы Федоровны предложить вам всем мои карточки.
Жизель назначила ему встречу в кафе в центре, вздохнув, что ей «было бы трудно ехать куда-то далеко от дома, тем более что муж уехал на рыбалку». Платон Степанович даже почесал затылок. Он умел и договариваться, и ставить хамов на место. Но флирт ему был совершенно непонятен и не интересен, он даже в романах такие места просматривал по диагонали. В любом случае об измене не могло быть и речи. Он любил только свою жену.
Но все равно перед выходом из офиса он лишний раз посмотрел в зеркало. Ну, если корпулентные, похожие на филинов лысеющие очкарики в ее вкусе, он только легче получит нужную ему информацию. Может, ей нравится, когда из-за толстых стекол на нее зорко смотрят маленькие глаза.
Жизель ждала за столиком. Ее лицо украшали крупные солнцезащитные очки. Смородина огляделся и понял, что она выбрала такое место, чтобы все время видеть себя в зеркало.
