Живу беспокойно... полностью

Догонять пропущенное уже сил нет (или еще сил нет), так что за мной долгу дней десять. Это бывало за семь лет, что ведутся книжки, особенно вначале, в 50 году, когда я не был так педантичен. Сейчас случилось поневоле. Я болел, неинтересно болел, как, бывает, неинтересно пьешь: никак не напьешься, только в голове пусто. Продолжаю подсчет. Дал ли я кому-нибудь счастье? Не поймешь. Я отдавал себя. Как будто ничего не требуя, целиком, но этим самым связывал и требовал. Правилами игры, о которых я не говорил, но которые сами собой подразумеваются в человеческом обществе, воспитанном на порядках, которые я последнее время особенно ненавижу. Я думал, что главные несчастья приносят в мир люди сильные, но, увы, и от правил и законов, установленных слабыми, жизнь тускнеет. И пользуются этими законами как раз люди сильные для того, чтобы загнать слабых окончательно в угол. Дал ли я кому-нибудь счастье? Пойди разберись за той границей человеческой жизни, где слов нет, одни волны ходят. И тут я мешал, вероятно, а не только давал, иначе не нападало бы на меня в последнее время желание умереть, вызванное отвращением к себе, что тут скажешь, перейдя границу, за которой нет слов. Катюша была всю жизнь очень, очень привязана ко мне. Но любила ли, кроме того единственного и рокового лета 29 года, – кто знает. Пытаясь вглядываться в волны той части нашего существования, где слов нет, вижу, что иногда любила, а иногда нет, – значит, бывала несчастна. Уйти от меня, когда привязана она ко мне, как к собственному ребенку, легко сказать! Жизни переплелись так, что не расплетешь, в одну. Но дал ли я ей счастье? Я человек непростой. Она – простой, страстный, цельный, не умеющий разговаривать. Я научил ее за эти годы своему языку – но он для нее остался мертвым, и говорит она по необходимости, для меня, а не для себя. Определить, талантлив человек или нет, невозможно, – за это, может быть, мне кое-что и простилось бы. Или учлось бы. И вот я считаю и пересчитываю – и не знаю, какой итог.

Обычно в день рождения я подводил итоги: что сделано было за год. И в первый раз я вынужден признать: да ничего! Написан до половины сценарий для Кошеверовой[678] . Акимов стал репетировать позавчера, вместе с Чежеговым, мою пьесу «Вдвоем», сделанную год назад[679] . И больше ничего. Полная тишина. Пока я болел, мне хотелось умереть. Сейчас не хочется, но равнодушие, приглушенность остались. Словно в пыли я или в тумане. Вот и все.

Ф. Шелков – дед Е. Л. Шварца. 1880-е гг. Рязань.

Б. Шварц – дед Е. Л. Шварца, с сыновьями (слева направо): Самсоном, Львом. Александром и Исааком 1890-е гг. Екатеринодар.

Семья Е Л Шварца 1906 г Майкоп Справа от Е Л Шварца – его брат Валентин

Е Л. Шварц. 1899. Екатеринодар.

М Ф. Шварц– мать Е. Л. Шварца 1930-е гг.

Л. Б. Шварц —отец Е. Л. Шварца. 1930-е гг.

Е Л. Шварц 1911 г. Майкоп.

Л. П. Крачковская. 1912 г. Майкоп.

Реальное училище в г. Майкопе.

Класс реального училища. 1912 г. Майкоп. Е. Л. Шварц – второй слева во втором ряду.

В имении К. Д. Косякина Николаевка Ставропольской губернии. Стоит Е. Л. Шварц, крайняя справа – В. В. Соловьева.

Е. Л. Шварц (во втором ряду первый слева) с друзьями юности Л. М. Оськиным и сестрами Е. Г. и М. Г. Зайченко (сидят). 1915 г.

Е. Л. Шварц (в центре) с друзьями юности Ю. В. Соколовым (слева) и Е. Я. Фреем (справа). 1912 г. Майкоп.

Е Л. Шварц с родителями М. Ф. и Л. Б. и братом В. Л. Шварцами. 1917 г.

На юбилее М. А. Кузмина. 1927г. Ленинград. Среди присутствующих М А Кучмин – в центре. Слева – А. Д. Радлова, справа Вс.А. Рождественский. Стоит в центре – А. А. Ахматова, сидят во втором ряду справа – К. А. Федин, Н. А. Клюев, в верхнем ряду в центре—М. Л. Лозинский. Е. Л. Шварц – в верхнем ряду третий справа