Рассказ мужчины, который еще не до конца разобрался, в чем же смысл жизни?
Приехал я 17-летним зеленым провинциальным парнишкой поступать в университет в чужой город. Это было, не побоюсь громких слов, аж двадцать пять лет назад. Тогда казалось, что я, наконец, вырвался из оков родительского контроля, теперь я взрослый, живу в общаге с тысячью рублей в месяц от мамы, делаю что хочу, пью, курю, сорю деньгами (ну, по крайней мере первые два дня после перевода), наслаждаюсь жизнью и общением с девочками, завел новых друзей, таких же взрослых и самостоятельных, как и я. У меня начался отсчет нового мира, который закружил неокрепший мозг в вихре свободы, удивления возможностям, масштаба вседозволенности и удовольствий, доселе мне неведанных.
Учеба? Ой, я вас умоляю. Программирование там какое-то, Паскаль, Фортран, лекции. Первые недели еще ходил на занятия, было любопытно, познакомился с одногруппниками, вроде нормальные ребята, любят учиться, знают, зачем пришли. Но потом сосед по комнате, который был старше на 2 года, сделал свое дело. Он был уже опытный и сказал, что можно не ходить на пары, главное, найти того, кто даст потом списать конспекты. Я так и сделал. Приметил для себя, что староста у нас – девочка ботанического сложения ума, ответственная, серьезная и пухленькая, значит, точно любит сладкое. План созрел: пара комплиментов и шоколадка, и конспекты были обещаны после каждой лекции. Но я не брал их. Потому что другой товарищ, еще более опытный, сказал, что можно никакие конспекты не переписывать, а договориться, чтобы староста написала шпаргалки к экзамену. Ну, он был прав. Как я бы переписывал километры лекций по высшей математике? Да там одна формула на два листа, возможно ли такое.
Я успокаивал себя тем, что староста не подведет. Тем более, я ей нравился. В середине семестра практически перестал ходить в универ. Сами посудите. Утром встать нереально тяжело, на вторую пару идти уже нет смысла, третья вообще обычно ненужная. Ближе к сессии шоколадка с орешками старосте – и шпаргалки на всех экзаменах мне были обеспечены. Ответственная девочка писала их специально для меня, потому что самой списывать считала унизительным и позорным делом.
Первый семестр кое-как сдал, преподаватели знакомились со мной заново, и я чувствовал некую тревогу: в зачетке стояли одни “удовлетворительно”, ни одной четверки. Хвастать родителям было нечем, решил, что второй семестр возьмусь за ум. За ум взялся с трудом, через невероятные усилия стал посещать лекции, потихоньку начал погружаться в состояние, которое сейчас называют “паническая атака”. Тогда я называл это другим нелитературным словом. Примерно, как “все пропало”, только чуточку по-другому. Одним крепким словом. Решил, что к концу первого курса меня отчислят, потому что, действительно, было очень сложно, учитывая, что первый семестр я попросту прогулял.
Понимал, что надо как-то решить эту проблему, но обстоятельства вокруг меня складывались не в пользу решения, а наоборот лишь усугубления моего “все пропало”. Каждый вечер в комнате общежития было веселье, алкоголь, новые лица, некоторые лица оставались спать, причем на моей кровати, хотя приходили к соседу. Иногда по утрам абсолютно нечего было есть. Тогда, чтобы не умирать от голода весь день, я пил чай с двумя столовыми ложками сахара. Сейчас вспоминать это жутко, но тогда я начитался где-то, что глюкоза – это очень полезно и питательно, рекомендуется для спортсменов и голодающих студентов. Какие-то еще были моменты, когда одна девочка не успевала уйти, как приходила вторая, они то ругались между собой, то вдвоем ругали меня, эти бесконечные стычки, оправдания, их слезы, моя неловкость, все накладывалось слоями и уже давило очень негативно на мое понимание свободы.
Моего друга Джеймса (иностранный студент, приехавший из Камеруна) забрала мама. Обратно в Африку. Потому как Джеймс, попав в среду легкомысленных русских, стал немного похожим на нас. Водка – это было единственное слово, которое он говорил без акцента и даже почти русским голосом. Водка Джеймса сгубила, и когда его забирали, сцена была похожа на кино: сумки, летящие из комнаты Джеймса в коридор, кричащая на нас по-французски чернокожая мама, и мы, стоящие стеночкой, как футболисты перед воротами. Было симбиозно: и до жути смешно, потому что никто из нас никогда раньше не видел в живую кричащих чернокожих мам, и грустно, и мы, в общем-то понимали, что виноваты, но в 17-18 лет какая там вина? Смешно и все. Когда Джейми уехал, мы долго еще пили за его здоровье.
В конце концов, пить я уже не мог. Сильно протрезвел и решил пойти к декану и попросить, чтобы меня переселили. Это было мое первое взрослое правильное решение. Именно тогда, наверное, был переломный момент в сознании, и от беспечного идиота я стал переходить в фазу ответственного за собственную жизнь человека.
