Прошло с тех грустных пор четыре года,
Но верен был по-прежнему любимой
Певец великий, не желая брака,
Не глядя на других красивых женщин.
Однажды в пробуждении природы
Весною ранней, ощущая зримо
Жену свою, Орфей беззвучно плакал,
И невысокий, вновь зазеленевший
Лесистый холм, что был зелёным домом
В счастливом прошлом, приютил, как прежде.
Подняв кифару, что у ног лежала,
Он тихо тронул золотые струны —
И таяла души его истома,
Когда повествовал природе вешней
Об Эвридике, повторив сначала
Историю любви созданий юных.
И песни той невиданная сила
Очаровала взоры дивным пеньем,
К певцу сзывая всех, кто это слышал.
Отозвалась причастностью природа:
Когорта птичья небеса затмила,
Сходились звери дикие в смиренье,
Заплакала синеющая крыша,
Река молчаньем укротила воды.
Деревья, вздрогнув, двинулись к Орфею —
Дубы, широколистые платаны,
Семейство седовласых эвкалиптов,
Малышки – ели и подростки – сосны
Столпились, от молчания немея,
Не шелохнувшись ни листвой, ни станом,
Лишь силуэты стареньких реликтов
Недвижимо оплакивали вёсны.
Но в чистый мир покоя и отрады,
Как чёрный вихрь, как в спину речки – камень,
Ворвался крик, не знающий печали,
Тимпанов звон и бестолковый хохот —
Киконские вакханки [45] , явно рады,
Что подловили голыми руками
Поющего красавца, верещали
От радости под свой ужасный грохот.
Вот первая пред ним остановилась
И замерла, с лица сметая радость:
– Да это же Орфей тот нерадивый,
Который ненавидит всё людское!
Уйди с дороги нашей, сделай милость!..
И отступила: – Фу, какая гадость
Здесь собралась!..
Подняв подол игриво,
Вернулась к вакханалии [46] . – Изгоя,
Который к девам ненависть питает,
Убить давно пора – ничуть не жалко!
Придурок!.. Недоумок!.. Что ж ты сохнешь?..
Поёшь годами лишь одной в угоду,
Себя похоронив!..
– Так он не знает,
Шарахаясь от женщин, как от палки,
Любви безумной, от которой сдохнешь
На миг, как муха, что объелась мёду!
Взмахнула тирсом [47] первая вакханка
И бросила, безумствуя, в Орфея,
Но плющ, обвивший тирс, служил защитой,
Он сохранил певца от покушенья.
Другая пышногрудая смуглянка
Схватила камень и собою всею
Швырнула с отвращеньем и обидой —
Он пал к ногам певца, как для прощенья.
Но подоспели и другие девы,
Как стая хищных птиц, учуяв жертву, —
И градом полетело всё, что было:
Каменья, тирсы, дерева обломки…
Не внемлют гласу разума от гнева,
Что послужил причиной их усердству.
Свирепствуя с неженским диким пылом,
Ругались мерзко и кричали громко.
Певец великий, обагрённый кровью,
Упал на землю, испуская душу,
Но мало было этого убийцам —
Кровавыми руками рвали тело:
– Так пропади ты со своей любовью!..
И голову в реку бросая, тут же
За ней кифару бросили: – Сгодится!..
И прочь ушли, закончив злое дело.
Волною Гебра понесло кифару,
Которая заплакала струною,
Испуганная страшным преступленьем,
И тут же стоном ей ответил берег.
А эхо гор, дань отдавая дару
Великого певца, крутой стеною
Взметнулось ввысь по каменным ступеням,
Вещая небу о большой потере.
Прочь уносило голову Орфея
С кифарой вместе в даль, где волны моря
Их приняли с тоской и почитаньем,
А остров Лесбос им подставил сушу.
И слышат люди, двинуться не смея,
Чтоб не спугнуть и не накликать горя,
Мелодии таинственной звучанье,
Которое подпитывает душу.
