— Ани торово, — поздоровались они и по очереди подали Сэрне руку. Потом поинтересовались, дома ли дед Вэрья.
— Дома, дома, куда же он пойдет, совсем уж слабый стал. — Сэрне попросила гостей раздеться и пройти в комнату.
Ямай и Хадане разглядывали девушку, будто впервые видели ее. Уж очень хорошенькой показалась она им на этот раз. Сэрне двадцать лет, она стройна и подвижна, с румяным овальным лицом и ясными карими глазами. Мягкие темно-русые волосы ее подстрижены чуть пониже ушей и зачесаны назад. В синей шерстяной юбке, в джемпере и мягких меховых бурках-сапогах, отороченных белой заячьей шкуркой, Сэрне выглядела нарядной.
Девушка заметила пристальные взгляды стариков, смутилась и стала рассказывать, что брат и сноха на работе, а дома она и дедушка. Сэрне помогла гостям раздеться и повела их в комнату. Гости оказались одетыми тоже нарядно — Хадане в бордовое шерстяное платье, а Ямай — в зеленую вельветовую куртку с замком-молнией. Сэрне подумала, что старики пришли сватать ее, и густо покраснела.
— Дедушка, гости пришли, — громко позвала она, войдя в комнату.
Старик Вэрья сидел у стола, поставленного в простенке между окнами, читал или рассматривал какую-то большую бумагу, расстеленную на столе. Он даже не шевельнулся.
— Совсем плохо слышит, — пояснила Сэрне и, подойдя вплотную к старику, еще раз громко сказала ему о гостях.
Вэрья поднял голову, приложил ладонь к уху, посмотрел на внучку. Сэрне взглядом показала чуть в сторону, и тут только он увидел гостей.
— А-а, старые знакомые пожаловали, оказывается, — обрадовался Вэрья и, тяжело поднявшись, сделал шаг навстречу Ямаю и Хадане.
— Ани торово, ани торово! — стали они горячо здороваться.
— Пришли проведать тебя, давно не виделись, — сказал Ямай, держа в зубах новую трубку.
Вэрья закивал остриженной под ершик пепельной головой.
— Знаю, знаю, сын приехал. Это хорошо.
Гости переглянулись. Сэрне поспешила объяснить деду:
— Гости говорят: пришли навестить тебя. Слышишь? Навестить!
— А-а, это тоже хорошо, — опять закивал старик и показал на ухо: — Маленько плохо слышать стал. Присаживайтесь, гости, присаживайтесь.
Сэрне тоже стала приглашать гостей сесть, показала на стулья, табуретки. Хадане хотела было опуститься на оленью шкуру, постеленную на полу перед кроватью, но Сэрне взяла ее под руку и заботливо усадила на стул. Ямай примостился на табуретке рядом с женой.
— Очень рад, что не совсем еще забыли меня, — улыбаясь, сказал Вэрья и занял прежнее место у стола.
Старик был в коричневой фланелевой толстовке, в просторных черных брюках, а обут в меховые чулки-чижи. Безбородое лицо со множеством глубоких и мелких морщинок еще сохранило тундровый загар и даже сейчас казалось свежим.
Завязался непринужденный разговор о житье-бытье, здоровье, самочувствии и, конечно, о новом жилище. А потом пошли осматривать дом. Он оказался чистым и светлым: стены побелены, на окнах — белые, как свежий снег, занавески и шторы, на столах — клеенки и скатерти, в обеих комнатах — деревянные, покрашенные охрой кровати. Они заправлены байковыми одеялами и с грудой подушек в цветастых наволочках. На стенах портреты, в углу одной комнаты этажерки с книгами и даже большие, выше тундровых кустарников, цветы, а на сундуке швейная машина. На кухне чисто, опрятно, на стене полки для посуды, на полу кадка для воды.
— Совсем как у русских или зырян, — сказала Хадане, когда гости и хозяева вернулись в первую комнату.
— Хорошо теперь у нас, — с гордостью похвалился Вэрья. — И все это благодаря внучке Сэрне. Умеет она по-новому жить и сноху приучила. Недаром Сэрне в Салехарде училась, культработницей стала. Верно, внученька? — Вэрья нежно, по-родительски коснулся рукой Сэрне.
— А как же иначе, дедушка? Коли в дом перешли, надо жить культурно. Я и в стенгазете пишу об этом. — И Сэрне показала на большую бумагу, лежавшую на столе.
Вот что! Оказывается, на столе стенная газета! Сэрне пояснила, что в красном уголке все время люди. И там неудобно оформлять газету, поэтому она принесла работу домой. Этот номер посвящен переходу на оседлость, в ней много критических заметок и карикатур. Сэрне прочла вслух несколько заметок, показала смешные рисунки. Старики вдоволь посмеялись над колхозниками, которые отлынивают от участия в строительстве колхозного поселка.
— А вот тут, — Вэрья показал корявым пальцем на пустое место в газете, — Сэрне напишет мои слова, а внизу я поставлю свою тамгу.[3] Верно, внученька?
— Обязательно напишем, как же, — кивнула головой Сэрне.
— Это о чем же будут твои слова? — спросил Ямай.
Сэрне объяснила, что многие суеверные колхозники отказываются жить в домах. Дедушка тоже не сразу бросил чум, а теперь ему очень нравится жить в доме. Вот он и хочет написать об этом в стенгазету.
— Я сам бы не догадался, — медленно заговорил старик. — Это внучка додумалась. Она считает, что от моих слов будет большая польза. Умная у меня внучка, — Вэрья опять нежно коснулся девушки.
Сэрне бросила взгляд на деда:
— Зачем хвалишь меня? Даже неудобно… Ну, я пойду обед готовить. Гостей-то надо угостить. А вы тут беседуйте. Хорошо?
