Впоследствии мы часто переправлялись через водные преграды, реки, глубокие лужи и весенние разливы, на море же считали выезжать опасным, боясь перевернуться на большой глубине. Три зимы «Муравей» возил нас без устали по сопкам и долинам, по искрящему на солнце январскому снегу и в слепые мартовские метели. Весной, в сезон гусиной охоты, мы забирались на нём в самые отдалённые места, имея огромное преимущество перед снегоходами, так как «Муравей» мог спокойно проехать по растаявшей тундре и воде.
Однажды летом, в районе, где находился наш гараж для хранения в межсезонье «Муравья», случился большой пожар, несколько гаражей выгорели полностью, в том числе и наш, деревянный, обитый кровельным железом. Огонь не пощадил ничего, сгорели не только резиновые и пластиковые детали, даже алюминиевые части двигателя, сердца нашего «Муравья», были расплавлены, раму повело от высокой температуры. Я был в ужасе от увиденного там. Мы с приятелем не нашли в себе силы на постройку другого вездехода, да и новый период нашей жизни и жизни страны, взросление, перестройка и развал Союза вносили коррективы в наши увлечения. Уделять столько времени охоте и рыбалке больше не получалось. Нужно было найти себя в то нестабильное время. Но это уже совсем другая история…
Я шёл весь день. Спешил, не отвлекаясь на попадавшиеся по пути стайки уже белеющих к наступающей зиме куропаток, на медвежьи следы, брусничные поляны, — всё потом. Спешил, чтобы оказаться там, где между землёй и морем один шаг, скала, нависшая над тёмной и шумной водой. Сижу на самом краю земли и, уставившись в красную даль, пытаюсь рассмотреть рваные края серо-розовых облаков, как солнце, хватаясь за них последними лучами, беспомощно тонет в море. Успел, совсем скоро всё растворит ночная мгла. А я сижу, прижавшись плечом к плечу с другом, тем, которому можно рассказать обо всём, но уже никогда его не услышишь. С другом из самого детства. Мой друг, сколько таких закатов мы видели с тобой здесь, так же плечом к плечу? Чтобы почувствовать его рядом, надо лишь замолчать, видеть и слышать только закат и море, и вспомнить о нём. Я говорю про себя, быстро и много, часто сбиваюсь, накопилось, а время заката так скоротечно, лишь бы всё успеть рассказать, пока алеет в дали. А друг выслушает молча, как всегда, и, наверное, согласится со мной во всём, лишь не отзовётся в ответ. Как важно порой услышать: «Ты прав!». От того, кто мудр и зрел, кто не оступался как ты и был для тебя примером, хоть и остался младше навсегда. Но его больше нет. Мой друг, ты будешь жить в моём сердце, пока жив я. И я спрошу твоего совета ещё не раз, хотя бы спрошу. А в этот миг есть ты и я, и закат в облаках, и море, бескрайнее синее море…
Одноствольная, курковая ижевка тридцать второго калибра ИЖ-18К, подаренная мне отцом в день моего тринадцатилетия, была ружьём идеальным. Прикладистая, лёгкая, с отличным боем, но главное на тот момент для меня было то, что она моя, купленная именно мне! К ружью он дал мне четыре металлических гильзы, коробку капсюлей «Центробой» и пачку дымного пороха «Медведь», в напутствие сказав: «С ружьем не шкодь! Почём зря не пали, бей только то, что будешь есть, и зря не хвастай». На вопрос о дроби и пыжах, ответил: «Сам делай, покупать не стану». Отец охоту не любил, но меня в этом деле всегда поддерживал. Раньше мне давали ружья друзья моего отца, по его просьбе они брали меня с собой на охоту и учили всем премудростям добычи дичи, правилам обращения с оружием и снаряжению патронов. Последних же в достатке никогда не было, давали по восемь патронов и спрашивали потом за каждый, это привило мне привычку бить только наверняка. А стрелять учили, имитируя выстрел со стреляной гильзой, вскидываясь и выцеливая всяких пеночек и синичек.
Одностволка досталась мне подержанной, имела несколько царапин на прикладе и потёртости по воронению коробки и ствола, что впрочем, нисколько не умаляло её достоинств. Главным из которых был, конечно же, вес около двух с половиной килограммов — с ней можно было ходить по лесу целый день, не замечая её в руках. Чаще всего, до ижевки, я охотился с ТОЗ-66, курковкой двенадцатого калибра. Она, с патронами и ремнём, весила почти четыре, и казалась мне в юности просто неподъёмной.
