Катрин Фахингер встала, преградила ему дорогу и ткнула указательным пальцем в чашку, которую тот держал в руке.
– Это моя чашка, – повторила она настойчиво. – Здесь это написано. Вы видите?
– Да, действительно, – Нефф наморщил лоб, – но другие были грязные. Вам следовало бы их получше мыть. Немного моющего средства творит чудеса.
– Давайте чашку сюда, – ответила зло Катрин, – и принесите себе потом свою собственную.
– С секретаршами нужно всегда поддерживать добрые отношения. – Нефф снисходительно улыбнулся и протянул ей фарфоровый стакан. – К тому же кофе мог бы быть и получше.
– Я отнюдь не секретарша, – подскочила Катрин, – а
Андреас Нефф ничуть не смутился и даже не подумал извиниться.
– Так. На чем я остановился? Ах, да, вернемся к личности убийцы.
– Как вам пришло в голову делать такие выводы на основании этой скудной информации? – поинтересовался Кай Остерманн.
– У нас свои методы, – ответил Нефф с сознанием своего превосходства. – Плюс, конечно, достаточный опыт.
Зазвонил телефон, стоявший в центре стола. Пия, которая сидела к нему ближе всех, наклонилась и взяла трубку. Секунд десять она слушала.
– Мы уже едем, – сказала она коротко и положила трубку.
– Что случилось? – спросила Катрин.
– Выстрелы в Майн-Таунус-Центре, – ответила Пия и вскочила. – Кай, попробуй дозвониться шефу. Мы с Катрин едем прямо сейчас.
– Я поеду с вами, – сказал Андреас Нефф с горящими глазами.
– Нет, вы останетесь. – Пия схватила куртку и рюкзак. – Если понадобитесь, мы дадим знать.
– А что мне здесь делать?
– Держите в голове общую картину, – посоветовала ему Пия. – Ведь, в конце концов, вас для этого сюда вызвали.
* * *
– Я помогу тебе, папа! – заявила София и принесла из ванной на кухню маленький пластиковый табурет. – Я точно знаю, что надо класть в куриный суп.
Она поставила табурет прямо перед ним.
– В самом деле? – Боденштайн был мыслями совсем в другом месте, но заставил себя улыбнуться. – И что же?
– Сначала воду, соль, перец, зелень, – перечисляла малышка, загибая пальцы и прислонившись к рабочему столу. – А потом курятину. Только это должен быть био-цыпленок, а не суповая курица. Ах да, еще грибы! Я так люблю грибы!
– Это, должно быть, вкусно, – кивнул Боденштайн. – Именно так мы и сделаем.
– Я хочу резать морковь, – объявила София, выдвинула ящик стола и взяла один из самых больших ножей.
– Может быть, ты лучше почистишь грибы? – Боденштайн отобрал у нее огромный нож.
– Это скучно! Мама разрешает мне резать морковь. – Девочка скорчила гримасу и начала пританцовывать.
– А я нет, – ответил Боденштайн.
– Но я умею!
– Грибы или ничего.
– Тогда ничего. – София спрыгнула с табурета и так его пнула, что тот полетел через всю кухню. Она скрестила на груди руки и, надув губы, демонстративно уселась на пол.
Боденштайн решил не трогать ее и не обращать на нее внимания. Выходные в обществе его младшей дочери раз от раза становились все напряженнее. С раннего утра до позднего вечера она требовала, чтобы ей уделяли внимание, чрезмерно ревновала его к Розали или к Инке и совершенно не слушалась. Козима, похоже, позволяла ей все, только бы она оставила ее в покое. Как это было когда-то с Лоренцом и Розали. В повседневной жизни он заметно больше занимался детьми, чем Козима, поскольку она часто бывала в командировках или допоздна работала в конторе. Если она на какое-то время оказывалась дома, ей было сложно найти там свое место, так как дети привыкли к жизни без матери. Чтобы не потерять их любовь, она баловала обоих и позволяла им все, что Боденштайн, наоборот, запрещал. Дети быстро научились вить из матери веревки, не испытывая к ней при этом никакого уважения. Козима пыталась быть строгой, но при этом никогда не бывала последовательной. В течение всего этого времени Боденштайн, выступая буфером, улаживал их ссоры и следил за соблюдением правил.
Насколько всего этого недоставало теперь Софии, было хорошо заметно по поведению девочки. Шестилетнюю малышку никогда не учили от чего-то отказываться и придерживаться определенных правил. С легкостью она подчиняла себе бабушек и дедушек, а также няню, на отца же ее обаяние действовало не часто. За ее милым личиком он видел огромную назревающую проблему и спрашивал себя, мог ли он этому противостоять и каким образом. Не из-за Софии ли Инка все еще не переехала к нему окончательно, как они, собственно говоря, планировали? Она никогда не говорила ему этого открыто, но уже давно на выходные, когда он брал Софию к себе, она уезжала домой, и он чувствовал себя брошенным. Когда он однажды заговорил об этом, она возразила, утверждая, что она все равно ему не нужна, если Софи здесь, поэтому она может вполне побыть дома или в ветеринарной клинике.
