«Повсюду... — продолжает он, — жертвоприношение обычно включает в себя пиршество, а пиршество невозможно без жертвоприношения»[268]. Развивая свой анализ, Смит предлагает интерпретацию сотрапезничества, согласно которой «те, кто едят и пьют вместе, самим этим актом связываются друг с другом узами дружбы и взаимных обязательств». Жертвенная трапеза, в которой сообщество людей делит свою жертву с ее хозяином, их Богом, есть «торжественное выражение того факта, что все, принимающие в ней участие, братья... и обязанности братства получают имплицитное признание... Допуская человека к своему столу, Бог допускает его к своей дружбе... Сам акт совместной еды и питья был символом и подтверждением товарищества и взаимных социальных обязательств». Круг тех, на кого таким образом возлагались обязательства, был «кругом родственников», в котором «вся родня ответственна за жизнь каждого из своих членов». И наконец, ритуальное действие этой церемонии очищало тех, кто в ней участвовал, от их грехов, вовлекая их в действительный союз с богом. С точки зрения Смита, когда малая
Эти древние ритуалы искупления внесли свою лепту в мифы и образы христианства. Несмотря на их историческую значимость, для нас здесь наиболее полезно то, что Смит подчеркивает родственные обязательства членов сообщества. Божественный отец и его мистическая семья, будь то на небесах или на земле, признают взаимные обязательства, дарят друг другу взаимную помощь, братскую заботу и любовь. И корень эффективности всего этого кроется в знаках разделяемой трапезы, когда каждый поглощает пищу святой жертвы внутрь себя, а тем самым конституируется, что и часть его всегда инкорпорирована в других, вся совокупность которых образует духовную группу родственников. Символ семейной трапезы, становящийся сакральным ритуальным образом и знаком взаимной помощи и обязательств Бога и его человеческих родственников друг перед другом, является частью основополагающего мифа, построенного всецело на семейной структуре и разделении пищи за семейной трапезой. Эмоциональная действенность таких символов для понимания значения ритуальных отношений с Богом и вкладываемых в них чувств очевидна. Их нерациональная достоверность для чувств людей также объясняется этим анализом. Но что не ясно, так это то, каким образом на глубоком эмоциональном уровне человеческого мышления эти образы родственных отношений связываются с ужасающим закланием святой жертвы так, что приносят удовлетворение участникам торжеств и усиливают ощущение достоверности, пробуждаемое такими ритуалами в сознании верующих. Для начала мы изучим эту проблему, возвратившись к общему вопросу о сакральной семье, однако на этот раз проанализируем отношения между богом-отцом и его сыном, а также другой основной образ «отца и сына», связанный со сверхъестественным: образ Адама, первого сына Бога и отца всех живущих.
Отношение «отец—сын» со всеми присущими ему многочисленными сложностями и противоречиями, со всей важностью и глубиной его значимости для общества, находится в самом ядре христианской жизни. Оно насквозь пронизывает собою все верования, а его тайны заключают в себе некоторые из важнейших рациональных проблем, ставящих в тупик метафизиков и ученых, хотя само оно успешно справляется с практическими проблемами, постоянно встающими перед человеком. «Верую в Бога-Отца Вседержителя, — повторяет верующий, — Творца Неба и Земли, и в Иисуса Христа, Его единственного Сына, Господа нашего, зачатого от Святого Духа [и] рожденного Девой Марией, который страдал при Понтии Пилате, был распят на кресте, умер и похоронен...»
В христианском мышлении в Христе как человеческом Сыне Бога находят свое разрешение надежды, страхи и дилеммы творения и всего существования. Через него Вечный становится Отцом тому, кто противоположен вечности, человеческому Сыну, который как