Хранитель показывает все новые и новые приспособления, крутит пыточные колеса, предлагает потрогать заржавелый металл кандалов, и наконец Лёва понимает, в чем дело: каждую фразу старик завершает тихим «хех», ну да, тихим «хех», а потом еще мелко дрожит, словно трясется от неслышного смеха.
Так и есть: старичок хранитель хихикает, рассказывая о пытках.
Они заходят в последнюю комнату, в самый дальний каземат. Сначала Лёва видит картину на стене: празднично одетая толпа окружает помост, на котором горит у столба рыжеволосая женщина. Рыжая – точь-в-точь как Лёва.
И как Шурка.
Хранитель говорит:
– Этот топор служил для медленного отрубания рук…
Но Лёва не может отвести взгляда от картины, и тут Гоша тыкает его локтем в бок, и Лёва слышит, как Марина спрашивает:
– А зачем здесь эта звезда?
Ага, вот оно! В углу – звезда в круге, такая знакомая, почти неприметная, еле процарапанная на каменном полу.
– А, вы заметили! – говорит старик. – Это старинное устройство для осуществления Перехода и для вызова ушедших в Заграничье.
– Мы знаем, – говорит Ника, – но как им пользовались раньше? Нам в школе говорили, для этого нужна магнитная свеча или еще какие-то приборы…
– Много они понимают, у вас в школе, – говорит старичок. – Можно обойтись и без свечи. Пять человек встают в вершинах звезды, соединяют руки. Они должны сосредоточить сознание на том месте, куда хотят попасть, или на человеке, которого хотят вызвать…
– Да, – говорит Марина, – а в центре зажечь магнитную свечу или включить тонератор.
Старик снова хихикает:
– Ничего вы не понимаете! Свеча, тонератор… есть другие методы, куда надежнее. Надо принести жертву. Пролить кровь в центре звезды, убить обреченного на заклание. Во время его Перехода открывается проход, и пятеро проводящих ритуал через него покидают нашу область либо притягивают сюда того, кого вызывают.
– Фу, – говорит Ника, – какая мерзость.
– Помолчи, девочка, – говорит хранитель, – помолчи. Я не зря не хотел вас пускать: дети ничего не понимают в таких вещах.
Лёва подходит к звезде и становится в вершине. Он подошел к самой бифуркационной точке – может, поэтому вдруг стали слышны новые звуки, чужие в этом подвале: свист вьюги, скрип снега, шум машин… а потом – истошный детский крик, крик, который ни с чем не спутать: это кричит Шура.
Шурка дергается, но рука незнакомца крепко держит за плечо.
– Пойдем, – говорит он, – тут совсем недалеко.
Он ведет ее за угол, вдоль незнакомой стороны забора, прочь от привычной дороги, ведет, придерживая за плечо, и тихо шепчет:
– Совсем недалеко, уже недолго осталось… Посылка, посылка от твоего брата, от Лёвы. Ты же любишь Лёву, правда? И от его друзей, да, от всех его друзей. Как их зовут? Гоша, Ника и Марина, правильно? Видишь, я все знаю о твоем брате, все знаю. И о нем, и о его друзьях.
Теперь Шурке по-настоящему страшно. Это не страх перед хулиганами из «пятнашки», не страх перед собаками – да она вообще не боится собак, так только, притворяется, – нет, это иной страх, он ядовитым цветком распускается в животе, раскидывает щупальца, леденит, пронизывает, сковывает движения. Если у страха есть запах, все окрестные собаки должны мчаться сейчас к Шурке наперегонки – и она была бы даже рада, если бы вдруг какой-нибудь большой страшный пес…
Но нет, это другой страх. От его запаха все живое замирает, собаки прячут морды в лапы, люди отворачиваются, вспоминают о срочных делах и быстрее спешат прочь.
Это такой страх, что Шурка не может произнести ни слова – только про себя повторяет:
Мужчина сворачивает в незнакомый двор, ведет Шурку к полуоткрытой дверце у подъезда. Там должны храниться метлы, лопаты и прочий дворницкий инструмент. Совсем маленькой Шурка хотела быть дворником, ей казалось, это так интересно – каждый день сметать снег в большие сугробы по краям дорожки. Стоило маме отвернуться, она бежала в дворницкую и тащила наружу огромную, в два раза выше нее, лопату. Это было давно, много лет назад, и сейчас Шурка едва об этом вспоминает, разве что на мгновение, когда мужчина открывает дверь и вталкивает ее в комнату, где нет никаких лопат, только черный чемоданчик на полу. Шурка слышит, как захлопывается за спиной дверь, потом щелкает выключатель, и в тусклом раскачивающемся свете голой лампочки она видит, как мужчина разматывает шарф, и постепенно, виток за витком, открывает лицо – багрово-бурую маску с черными провалами глаз, сетку переплетенных жил, пульсирующих кровью и гноем, кишащую мокрицами и червями.
И тогда Шурка кричит.
Лёва вздрагивает, будто его ударили. Молча он смотрит на Марину, словно надеясь: она поймет, что случилось.
Первым к нему подбегает старик хранитель.
– Не надо здесь стоять, молодой человек! – говорит он. – Это не игрушки, это музейный экспонат.
Хранитель кладет руку Лёве на плечо, но тут рядом появляется Марина и, улыбаясь, говорит:
– Простите, мы не поняли: как, вы сказали, нужно было стоять? В вершинах звезды, так?
