– Распределение ролей, – тусклым голосом произнес Добрыня и стал, невнятно и пришепетывая, называть неизвестные имена и имена актеров из списка, который ему перед встречей принесла завлитка.
Дочитав, перешел к тексту. Гримерша, реквизитор, костюмерша и буфетчица нервно ерзали. Для них это была тяжелая повинность выслушивать современную бессюжетную пьесу, лишенную героических образов.
Добрыня так же бесцветно дочитал все до конца и сказал:
– Завтра в одиннадцать первая сцена. Кто не придет, снимается с роли.
И быстрым шагом покинул театр.
Возле Абдусалама опять задержался. Он почему-то был ему интересен.
– Ну что, брат, – сказал он дворнику, – жизнь-то как?
Абдусалам замешкался. Текст забыл.
– Так точно, ваше благородие, – отпечатал он наконец, пристукивая лопатой по голому асфальту.
– На что премиальные пошли? – поинтересовался Добрыня.
Абдусалам поискал подходящую реплику и не нашел. Добрыня переспросил:
– Тебе дали деньги, и немалые, я проверил, спрашиваю просто из любопытства: что купил? Скребок, лопату, машину «ауди», квартиру на Мальдивах?
– Вашими молитвами, сударь, – вспомнил дворник.
– Значит, на Мальдивах?
– Так точно, ваше преосвященство.
– Ну раз молитвами – значит, преосвященство, – одобрил режиссер. – А ты часом не пьющий?
– Никак нет, мусульманин.
– Значит, кокаин, – осенило Добрыню, – не поделишься?
– Рады стараться, – гаркнул Абдусалам.
– Ну так загляну вечерком?
– Почту за честь, – неожиданно логично ответствовал дворник.
И поднял лопату, как знамя полка.
Иван Иванович дозвонился до Михрюковой. Кураторша говорила с ним до того неприятным голосом, что он сразу понял: звонит не туда. Сказала, что все согласовано с кем надо и нечего время отнимать. Тогда он решил позвонить туда, куда он обычно звонит, просто не хотелось по мелочам важных людей дергать. Но связь не получилась. Как будто они жили в начале прошлого века и общались по пневматической почте, а не в век интернета и ватсапа. Придется держать нос по ветру и выжидать.
Абдусалам жил в маленькой квартирке в новостройке. На каждой стене висел отдельный ковер. И на полу был ковер. Добрыня сразу понял, что обувь надо снять. Скинул свои кроссовки.
Но Абдусалам принес ему таз с теплой водой и чистую тряпочку. Добрыня беспрекословно вымыл ноги. Даже приятно.
Потом он сел на ковер, и Абдусалам подоткнул его для баланса со всех сторон подушками. Сам сел без всяких подушек, ноги буквально сплел узлом.
Кроме ковров, в квартире ничего не было, никакого кальяна. Вообще ничего.
– А ты где ешь, Абдусалам?
– Я молюсь.
– А спишь здесь?
– Я молюсь.
– А где твои лопаты?
– Бытовка.
Добрыня понял, что он попал в мечеть.
– А где твоя семья, Абдусалам?
– Нету, – исчерпывающе ответил дворник.
Он не хотел говорить. Он хотел молчать. Ему нравилось молчать. Молчалось легко.
За окном стемнело. В комнату светил уличный фонарь. Сколько сидели, было непонятно. Просто хорошо сиделось. Ни есть, ни пить, ни болтать – не заниматься привычным способом человеческого общения. Просто молчать.
Время куда-то отступило. Его просто не было. Это была нирвана. Пропало пространство. Наступила лень, которую Добрыня никогда прежде не испытывал, в ней была мудрость, был покой и было прозрение, как дальше жить. И вообще как ставить спектакль.
Вдруг Абдусалам тихо гортанно запел, встал на колени, и Добрыня понял – пора уходить.
Тихо засунул ноги в кроссовки, не удалось до конца всунуть – так и пошел, наступая на шнурки, раскорячив ноги, лишь бы не помешать святому делу – намазу.
Утром в репетиционной комнате сидело пять женщин весьма среднего возраста. У каждой в руках был текст – молодец завлитка, обеспечила.
Когда он вошел, все пятеро встали, как школьницы.
– Садитесь, – подыграл Добрыня, доставая свой гаджет с текстом пьесы, – читаем подряд, каждый по реплике.
Женщины приготовились. Потом одна вдруг спросила:
– А пьесу кто написал.
– Гутерман. Поехали.
Начали с трудом, спотыкаясь на каждом слове, будто на иностранном языке. Потом вдруг попалась смешная реплика, и самая смелая, которая спрашивала про автора, вдруг рассмеялась и сказала:
– Это вы написали? Гутерман – это вы?
Добрыня не отрицал. Пошли дальше. Вдруг опять хмыкнули. Читали просто для знакомства с текстом, поэтому не наигрывали, не пыжились, а просто старались понять, что происходит.
В конце репетиции в зале появился директор. Актрисы стали посматривать в его сторону – их волновало, когда же дадут зарплату или опять не дадут.
Добрыня прекратил репетицию и вышел из зала через сцену. Никакого желания общаться с директором у него не было. Но уйти не удалось.
Главный бухгалтер принес контракт, который надо было подписать. Сумма зарплаты, которая там указывалась, была сильно занижена по сравнению с той, которая ему была обещана. Главный бухгалтер был милой веселой девушкой с ямочками на щеках. И на его недоумение была готова предоставить все документы.
Под шуточки и заливистое хихиканье смешливого бухгалтера Добрыня постиг всю бездну плохо скрываемого – очевидно, никто не интересовался – казнокрадства.
