Наконец приехала машина, и начальница захлопотала с вновь прибывшими. Худенькая, еле живая девчушка неловко выбралась с заднего сиденья, держа узелок с пожитками.
– Давай знакомиться, – согласно ритуалу произнесла начальница, – я директор…
Девочка оглянулась на нетерпеливо ожидающих Лукьяновых и неожиданно пошла к ним. Подошла, заглянула в лицо Антонине. И та обмерла:
– Да вот же она, которую я искала. Беленькая, светленькая. Своя.
Она крепко обняла ребенка, и запах такого счастья охватил всю ее, этого не могло быть, но запахи не обманывают. Это был запах ее ребенка. Не рожденного, но ожидаемого, вымечтанного, увиденного в снах тысячу раз.
– Кто это? – раздался показавшийся чужим голос Ираиды.
Антонина прижала к себе обе головки и поцеловала обеих в шейку. Запах Ирады был резкий, степной, вольный. Чужой.
– Мамаша, что случилось? – подошла директорша. – Вы эту девочку знаете? Она посмотрела документ: Виктория Савина.
– Да, – сказала Лукьянова, – это моя дочь.
– А я? – ревниво спросила Ирада.
– И ты, конечно, – сказала Лукьянова безнадежно, – вы обе мои дорогие девочки.
Опустим долгие мучительные моменты сложнейших бумажных проволочек.
Лукьянова выросла в условиях, в которых за любую полагающуюся тебе льготу или даже ссуду надо бороться изо всех сил. Ей удалось добиться материальной помощи на девочек, добыть продуктовые наборы по линии помощи сиротам, собственно, работать ей уже не приходилось – она ходила по инстанциям и добывала помощь. Ее деятельная натура получила хорошее применение. Во всех социальных службах, куда она обращалась, ей предпочитали сразу давать помощь, а не мурыжить, как это делали с остальными просителями. Себе дороже будет, если немедленно не отреагируешь.
Новый год встречали, как всегда, приветом от президента, обещаниями повысить пенсии и переложить плитку. Но люди уже ко всему привыкли и жили своими мелкими житейскими проблемами, не реагируя на телевранье.
Лукьянова добилась улучшения жилищных условий, настоятельно и безостановочно доставая высоких людей своим страдальческим видом.
А ведь девочки росли, и каждой нужна была комната, и тут Лукьянова была неукротима. Она даже выбирала – где лучше, какое метро удобнее, где хорошие школы, все-таки Виктории было уже десять, а Ирка пошла в первый класс.
Добилась хорошей двухкомнатной, с балконом конечно, на «Авиамоторной», но не успокоилась. Билась за бесплатный ремонт – раскопала какой-то никому не известный подзаконный документ, по которому ей буквально в порядке благотворительности должны были покрасить стены в веселый цвет и сменить ванну, которой, впрочем, и не было. Многого не было в этой квартире, и Лукьянова продолжала борьбу.
Она должна была бороться, иначе сошла бы с ума. Она на дух не переносила Ираиду, которую звала просто Ирка. Та раздражала ее постоянно, особенно жизнерадостным гоготом, которым она встречала каждый божий день, независимо от того, что было за окном: дождь, буря, птички поют или снегопад.
А тут вдруг Лукьянова решила, что Иркины узенькие глазки надо лечить. Она даже узнала слово «птоз», что означало опущение верхнего века. Вглядываясь в свою младшенькую, она говорила – нет, как хотите, это надо лечить.
– Ты понимаешь, – говорила она Ирке, – глаза должны широко открываться, а у тебя птоз, понимаешь, птоз.
Ираида не была глупой, она понимала, что мама хочет лучшего, но не понимала, зачем ее надо лечить.
Лукьянова добилась бесплатной операции, и они отбыли вместе в больницу. Вита осталась одна, но она была очень самостоятельной и все умела делать – готовить простую еду, убирать квартиру, садиться за уроки и вовремя ложиться спать.
Звонок в домофоне ее удивил. Она никого не ждала – мама сказала, что уехали на два дня и будет звонить. Вита не знала, что делать, ей запрещали открывать посторонним, но звонки домофона были очень настойчивы. Она нажала кнопку и спросила: «Это кто?»
В ответ услышала оглушительный ор Лукьяновой и рев Ирки.
– Впусти же! – вопила мать. – Скорее!
Вика впустила. И открыла дверь. Хотя это ей тоже запрещали.
Из лифта пулей вылетела мать, оттолкнула ее с дороги и скрылась в своей комнате. Оттуда донеслись рыдания.
– Что случилось? – строго спросила Вика у Ирки.
Та вдруг рассмеялась, чем еще больше напугала сестру.
– Операция была?
– Не-а.
– Почему?
– Они сказали, что я бурятка и у всех бурятов такие глаза.
– А почему… Вы ключи забыли?
Ирка захохотала еще громче:
– Мама была так расстроена, что разозлилась на меня. И ключи прямо в лужу брякнула.
– Зачем?
– А эта кнопка для двери намокла и дверь не открывала.
– Ой!
– И никто из подъезда не выходит. Ну мы тебе нажали.
Лукьянова вышла из спальни без слез, но в плохом настроении. Пошла на кухню ворочать кастрюльки.
– И что теперь делать? – глупо спросила Вика.
– Я теперь бурятка, – сказала Ира.
– А что это?
– Я не знаю. Очки буду носить.
Мать грохотала на кухне.
