На самом же деле, у нас просто не было другого выхода. Это ясно было мне, ясно было всем остальным – даже папе, который, насупившись, долго разглядывал карту, озабоченно чесал бороду, а потом задал Серёже два десятка вопросов, ненамного отличавшихся от тех, что пришли мне в голову, пока мы переходили озеро.
– Да ладно, пап, – отвечал Серёжа терпеливо. – Что такое пятнадцать километров? Даже без лыж – реально за день пройти, а не успеем – так палатка же есть. Их двое, нас двое, поместимся, ничего. А лёд ещё с неделю точно простоит. Мы успеем, пап. А вы пока с Мишкой стропила закончите, положите рубероид, у вас своих дел полно.
У нас действительно не было другого выхода, и потому весь оставшийся день мы провели в сборах (палатка, спальные мешки, ружья, Серёжины охотничьи ножи и термос с рыбным бульоном), и в разговорах – глупых, полных надежды фантазиях о том, сколько прекрасных и нужных вещей может найтись в этой неизвестной Лубосалме, о существовании которой никто из нас ещё вчера не имел ни малейшего понятия. Мы, обречённые вяло сидеть на месте и дожидаться их возвращения, больше не спорили и не возражали; разве что ночью, лёжа без сна под горячей Серёжиной рукой, я услышала вдруг тонкие Маринины всхлипывания, «не ходи, Лёнечка, не ходи, ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не ходи, не оставляй меня», – повторяла она еле слышно, и он что-то отвечал ей – монотонно, успокаивающе, только я так и не сумела разобрать его слов, потому что сонный ровный стук Серёжиного сердца под моей лопаткой заглушил внезапно все остальные звуки. Не ходи, подумала я громко, почти вслух. Не ходи. Серёжа глубоко вздохнул во сне и убрал руку.
Поднявшись затемно, Лёня и Серёжа плотно упаковались в походное своё снаряжение и прямо с рассветом ушли, переполненные нетерпением и энтузиазмом. Как только за ними закрылась дверь, Марина сложила пальцы щепотью и перекрестила дощатое дверное полотно, мелко, три раза.
– Господи, – забормотала она торопливо, захлёбываясь. – Господи, если ты есть. Пожалуйста. Пусть он вернётся. Чёрт с ней, с едой, пусть он вернётся, пусть он просто вернётся, ладно? – и заплакала, некрасиво ссутулившись, свернув вперёд узкие плечи.
Ира сказала недовольно:
– Хватит, Маринка. Ты как на войну его провожаешь. Тут пятнадцать километров всего, тоже мне, кругосветка. Это как Ленинский проспект, слышишь? От Юго-Западной до Якиманки.
– Не знаю я никакой якиманки, – сказала Марина, не отворачиваясь от двери. – При чем здесь якиманка?..
– Ну хорошо, – устало ответила Ира. – Какая у вас там в Ростове самая длинная улица?
Лицо у нее было бледное и измученное; казалось, что и она тоже ночью совсем не спала.
Мы должны были их отпустить. Мы правильно сделали, что отпустили их; но тревога, придавившая нас еще ночью, накануне их ухода, с каждым часом ожидания делалась всё сильнее, несмотря на то что бессмысленно было рассчитывать на их сегодняшнее возвращение.
– Пятнадцать километров в одну сторону, девочки, это на целый день, – сказал папа спокойно. – Ничего, там переночуют. Волноваться можно начинать завтра вечером, не раньше. Успеете еще. Глупо торчать у окна, давайте-ка, давайте быстро, сети надо проверить, детей накормить. Мишка, пошли, крыша ждёт – прибьём рубероид, а после окнами займемся.
Список монотонных ежедневных забот – рыба, сети, растопка печи, – иссяк слишком быстро, чтобы надолго занять нас и отвлечь, так что уже к полудню мы снова застыли, парализованные и пассивные, как сонные осенние мухи, и папа, забежавший ненадолго за очередной порцией кипятка, опять принялся тормошить нас.
– Чего сидим? – сказал он сердито. – Переезжать скоро, вещи не собраны! Посуду – поделить, одеяла, одежду. Ира, Аня, у вас тут дел на неделю! Мы достроим раньше, чем вы соберетесь.
День был солнечный, ярко-синий, неморозный, и сквозь тонкие дощатые стены снаружи в дом врывались звуки – бодрое звяканье молотков по стропилам, звонкий хруст лопающегося озёрного льда. Сидя на жёстком полу, мы разбирали свитера, шерстяные теплые носки и полотенца, и действительно на несколько часов забыли о том, что ждём и боимся, поглощённые нехитрыми выяснениями – чьи это перчатки и не видел ли кто-нибудь толстый коричневый Лёнин свитер с горлом, был же, я точно помню, вот здесь лежал. Мы, возможно, отвлеклись бы совсем, если бы ещё через три часа с того берега не прибежал стеклянный от ветра тревожный Вова, которого ушедшие утром Анчутка с Лёхой почему-то с собой не взяли – для того ли, чтобы защитить противоположный берег от наших любопытных глаз, а может, и просто для того, чтобы поддерживать тепло.
Он поскрёбся в нашу дверь и немного посидел внутри, жалуясь, что на той стороне, у самого спуска, этим утром образовалась огромная мокнущая проталина, которую ему пришлось обходить большим кругом; и чёртово солнце шпарит так, что к концу недели, конечно, озеро перейти уже будет нельзя.
– Не могу я там один, – признался он под конец. – Можно я у вас посижу? Я вот чаю принес, хотите?
Еще через час, снова заражённые его беспокойством и неуверенностью, мы выгнали его.
