От дорог в партизанских лесах России их маршруты идут в Восточную Пруссию, в Австрию. Но, пожалуй, самый дальний из всех пока известных нам маршрутов прочертила бы стрела необычного пути кронштадтского моряка Василия Веселовского. Того самого Веселовского, с которым мы расстались, когда бойцы отряда Ворожилова уничтожили в Петергофе фашистскую агитмашину.
Мы не знаем точно, как вышел из Петергофа этот человек. Быть может, он вместе с бойцами пехоты прорвался к нашим частям у Ораниенбаума. Может быть, долгими часами прячась в камышах за камнями прибрежной полосы в балтийской холодной воде, сумел миновать Урицк, выйти из окружения с бойцами 6-й бригады морской пехоты. Ведь, по свидетельству комиссара бригады Ксёнза, были и такие…
Единственное нам известно: Веселовский в ноябре 1941 года находился в Балтийском флотском экипаже. Оттуда он вновь ушел на передовую, па Пулковские высоты, где красноармейцы и краснофлотцы отбивали одну за другой ожесточенные атаки фашистов.
У Веселовского, ленинградского мастерового, парня с набережной реки Фонтанки, было одно желание: отстоять свой родной Ленинград.
Здесь, как и в Петергофе, он чувствовал, знал: Ленинград за его плечами. Суровый, многотрубный, словно дредноут, город, в котором Ленин в 1917-м возвестил победу Октября.
Моряк стрелял из автомата по врагам до последнего патрона, до той минуты, пока фашистский снаряд не разорвался поблизости и что-то черное, обжигающее, душное не швырнуло балтийца навзничь, засыпав мерзлой землей.
Потом был плен, страшный, гнетущий, переброска из лагеря в лагерь, сознание того, что тебя пытаются превратить в раба, бессловесное существо с многозначным номером.
Но не таким был Василий Веселовский.
Несколько раз совершал он побеги, но неудачно. Моряка ловили, нещадно избивали… И все же враги не смогли сломить его волю. Что давало Василию веру, внутреннюю силу? Память о свободе, о детстве, о том, что вошло в каждую клеточку его сознания.
«Мы не рабы. Рабы не мы…» — эти слова жили в нем с детства. И здесь, на «аппеле», когда их, голодных, в одежде каторжников, выстраивали для переклички, и в долгие часы бессмысленного, унизительного труда, и ночью в ящике черных нар, напоминавшем гроб без крышки, он повторял про себя: «Я не раб!»
В лагере люди не называли своих настоящих фамилий, своих профессий. Только самым проверенным, близким товарищам открывались — кто ты, откуда… Так требовали правила конспирации. Веселовский и в лагере был в числе самых непокорных. Там он обрел тех, кому верил, как самому себе, от которых мог не таиться.
Среди них был неунывающий рябоватый паренек. Фамилия у него была странная: Черный. Веселовский сперва даже подумал, что это кличка.
— Нет, в самом деле Черный я, и мой отец, и дед. А звать Семеном. Меня под Вязьмой взяли…
С Черным Василий стал неразлучен. Рядом спали, вместе ходили на работу.
Вскоре к ним присоединился третий — стрелок-радист с подбитого самолета Андрей Петров.
Теперь, уже втроем, они стали замышлять побег. Экономили, тщательно прятали каждый кусок эрзац-хлеба. Решили, что, когда погонят на работу в каменоломни, Петров высмотрит там место, где они втроем смогут укрыться, пока пленных поведут обратно.
А потом… На каменоломнях, после окончания работ, оставалась совсем небольшая охрана. Веселовский и его товарищи предполагали, что там будут всего двое или трое часовых, рассчитывали напасть врасплох и перебить их.
Казалось, все было подготовлено. Но произошло непредвиденное. Накануне намеченного дня побега всех заключенных выстроили возле бараков. С правого фланга отсчитали пятьдесят человек.
Под усиленной охраной их отвели в сторону. В этой полусотне оказались Веселовский, Черный и Петров.
Прошел слух о том, что фашисты в отместку за свое новое поражение на Восточном фронте расстреляют эту группу.
И тогда заключенные, тесно прижавшись друг к другу, запели «Интернационал».
Фашисты били беззащитных люден.
Нескольких тут же, на месте, застрелили, а остальных загнали в отдельный барак. Здесь каждому на руки были надеты стальные браслеты. Затем пленных построили по двое и повели по обледенелой дороге, прикладами загнали в товарный вагон. Поезд тронулся.
Гремели по стыкам рельсов колеса. Долгие, многочасовые остановки. Обрывки чужой речи. И снова равномерный, долбящий душу стук колес: «Про-па-дешь, про-па-дешь, про-па-дешь…»
И как бы наперекор этому гнетущему стуку Василий Веселовский, приподнимаясь на локтях, начал читать друзьям стихи. Он любил стихи с детства, знал наизусть строки Пушкина, Есенина, Блока, а здесь, в этом страшном мире уничтожения, поэзия была особенно нужна людям.
Может быть, тот, чьи стихи читал сейчас друзьям Василий, уже лежит засыпанный во рву, сожжен или расстрелян. Но слово его человеческое продолжает жить.
