Сохранилась с тех дней и фронтовая запись, сделанная в Кронштадте.
«…— Посмотрите, — протянул командир листок. — Пишет комсомолец Федор Несвириденко. «Три моих брата все на Балтике. Я самый младший, меня воспитал Ленинский комсомол. Пошлите меня в отряд моряков на защиту города Ленина. Я прошу Вас, товарищ командир, как дорогого своего отца, — удовлетворите мою просьбу».
— Позвать Несвириденко! — приказал командир вестовому.
Краснофлотец, совсем еще мальчик, пришел так быстро, словно он ждал где-то поблизости.
— Прибыл по вашему приказанию.
Командир, старый балтийский артиллерист, сражающийся уже третью войну, смотрел на юношу. Он закашлялся, вытер рукой глаза. «Всем отказываю, ему не могу отказать. Пошлю!»
…Зима в Кронштадте, зима на фортах.
Позднее на улице Ленина мы еще раз повстречали Несвириденко. Его трудно было узнать. Маленький, в свитере, вязаной круглой шапочке, он пришел на лыжах в Кронштадт с южного берега.
— Я был в бою уже восемь раз. У нас ребята со всех кораблей, с крейсера «Киров», с плавбазы «9-е Января», с линкора.
Федя рассказал о недавнем бое:
— Готовились мы к операции. Вечер, сидим у костра в землянке, ждем приказа о выступлении. Сосны шумят, снега намело. О чем мы только не переговорили. О Ленинграде вспомнили… Хороший у нас командир, смелый, лейтенант Зубков, душу каждого знает. Я сказал ему: «Хочу стать пулеметчиком. Ручной пулемет я изучил». — «Хорошо, поговорим после боя. А сейчас пора выступать!»
Пошли на лыжах. Впереди пулеметчик Вася Хозяинов, бывший краснофлотец с плавбазы, за ним я.
А ночь светлая, луна демаскирует нас. Но мы сливаемся халатами со снегом — и незаметны. Сняли лыжи, подползли к самым вражеским укреплениям.
Здесь наш взвод натолкнулся на сильный огонь немцев. Хозяинов выдвинулся вперед, — он решил уничтожить пулеметчика, засевшего в дзоте.
Через короткое время дзот перестал стрелять. Мне хорошо было видно, как, скошенные огнем пулемета, падали немецкие солдаты, спешившие на подкрепление.
В это время нас стали забрасывать минами. Мне показалось, я оглох, — такой был грохот. Вася продолжал вести огонь, искусно меняя боевую позицию.
— Взрывной волной его швырнуло. Я подполз к другу. Вижу — он, раненый, пулемета из рук не выпускает.
Только когда подполз к нему связной от лейтенанта Зубкова с приказанием отходить — передал он мне свое верное оружие со словами «держи крепко»…»
Так заканчивалась эта фронтовая запись. А лейтенант Зубков? Где он?
Много лет спустя в газете дважды Краснознаменного Балтийского флота «Страж Балтики» была опубликована статья начальника Музея флота в Таллине полковника Гринкевича. Рассказывая о проводимых музеем настойчивых поисках, Гринкевич вспоминал и морского пехотинца Петра Семеновича Зубкова, 11 февраля 1942 года закрывшего своим телом амбразуру вражеского дзота.
В истории Великой Отечественной войны это был девятый по счету подобный подвиг, совершенный за год до Александра Матросова. Всего же их было сто семьдесят два!
…Балтийцы — бойцы первого отдельного батальона — наступали на врага со стороны полосы обороны Приморской оперативной группы. Это было у деревин Порожки, в районе Петергофа, через четыре месяца после высадки кронштадтского десанта!
Да, это сражался другой, новый отряд. И пробился он в фашистское волчье логово не с моря, а с Ораниенбаумского «пятачка».
Вот что написал нам Владимир Иванович Гринкевич: «Около года мы бьемся над тем, чтобы как можно полнее раскрыть подвиг этого офицера. К сожалению, свидетели этого подвига не откликаются… Ваши стихи, если в них вдуматься, ни капли не противоречат известным нам фактам о Зубкове.
Зубков долго служил на флоте, войну встретил на плавбазе «Смольный», откуда 9 ноября 1941 года ушел в Балтийский флотский экипаж. Там формировался 1-й отдельный особый лыжный полк КБФ, Зубков был назначен командиром стрелкового взвода. 11 февраля 1942 года Зубков геройски погиб, а 19 февраля ему присваивается воинское звание — старший лейтенант.
