Смолкает оркестр. В благоговейной тишине возлагаются все новые и новые венки у Вечного огня, сменяется почетная вахта.
Когда последний из отыскавшихся десантников Гавриил Гавриилович Титунин вошел в наполненный людьми зал районного Дома культуры, глаза моряка растерянно скользнули по лицам.
Ему показалось вдруг, что вот та женщина у входа переливала ему тогда в кронштадтском госпитале кровь…
Нет, не она…
И весь вечер, пока на сцену, где он находился в президиуме, моряки вносили овеянные славой знамена, пока сменялся у них почетный караул, Титунину казалось — прошлое возвратилось. Он глядел на экран, где проходили кадры документальной кинолетописи, посвященной Павлу Добрынину, и думал: «Это ведь и моя жизнь, моя боль…»
И слова старшего друга десантников, балтийца, адмирала Василия Максимовича Гришанова, направившего в Петродворец телеграмму, тоже относились к нему, впервые после тридцатилетнего перерыва возвратившемуся в строгий круг славного морского братства:
«Участники этой героической операции своим беззаветным мужеством и стойкостью вписали славную страницу в боевую летопись нашего Военно-Морского Флота. Они шли в бой с именем партии, с твердой верой в победу над фашистскими захватчиками. Бессмертные подвиги участников десанта будут всегда служить примером беззаветной преданности Родине, партии, делу военно-патриотического воспитания советской молодежи.
Прошу передать ветеранам войны, участникам десанта пожелания крепкого здоровья, плодотворной деятельности на благо укрепления военного могущества Советской Отчизны. Желаю трудящимся района больших успехов в претворении в жизнь решений XXIV съезда КПСС».
«Тридцать лет…» — думал Титунин.
В истории государства это период небольшой. Но в жизни человека, прошедшего по дорогам войны, своими глазами видевшего муки фашистского ада, он кажется долгим. А порою и тяжким, когда один за другим уходят в небытие твои боевые товарищи. И Гавриилу Титунину захотелось снова прийти одному к пирсу, к морю, на волны которого он и его побратимы опускали в память десанта венки.
Он пошел туда по вечернему Петродворцу, городу, который сегодня увидел другими глазами…
Отгоревшее не вернется. Нам не поднять с этой земли уснувших в ней навсегда. Не увидеть моряков, занимавших круговую оборону в бетонном кольце Римского фонтана. И тех, кто сражался насмерть у Самсоновского канала, шел в свою последнюю атаку возле «Шахматной горы».
Постоим возле нее, товарищ! И возле огромного разъятого пня, похожего на чашу Вечного огня. Рядом с ним возвышается стройное молодое деревцо. Красный лист, сорванный ветром, медленно парит в воздухе. У этого листа форма человеческого сердца. И куда бы он ни упал, лист укажет, где сражался насмерть боец.
Темнеет. Петродворец зажигает огни. Они вспыхивают в каждом доме, старом и только что построенном, огни мира и счастья, огня благодарной человеческой памяти.
Зажигает свои огни и Кронштадт.
Титунин проходит мимо Большого дворца, улицы Морского десанта, спускается в парк.
Где-то близко, невидимые во тьме, колышутся на воде венки.
«Значит, не забыли нас сыны. Значит, крепко держат в памяти и в своем сердце наше краснофлотское дело».
От моря веет осенним холодом. В небе прорезываются острые звезды. А он все глядит, вспоминая пережитое в этот поразительный день.
Вспоминает горячие слова друзей из Петродворца, их твердое обещание: героям десанта будет воздвигнут памятник. Это и его мечта, желание всех моряков, всех, кто сражался в петергофских парках.
Балтиец мысленно представил его себе.
Пусть встанет он на скалистом подножии, в воде, невдалеке от пирса, где высаживался десант.
Пусть отлитый из бронзы моряк с оружием в руках шагнет на берег.
Чтобы все, кто приезжает сегодня в Петродворец, в его парки, к фонтанам, дворцам, помнили, что каждый клочок, каждая пядь этой земли политы кровью отважных, кровью тех, кто защитил Ленинград, отстоял счастье будущих поколений.
