— Мы впервые в Европе, а может, и в мире — создали цухтхауз еще сто лет назад. А за это время многое в нем улучшили и гордимся этим. У англичан до сих пор в общих камерах содержатся и мужчины, и женщины, и дети, спят на соломе, а едят хлеб с водой. Так же и во Франции, в Бастилии. А у нас для женщин есть отдельный цухтхауз, и там такие же порядки. Думаем даже о том, что заключенных нужно разделить на группы по их нравственным качествам…
— Ну как вам тут отдыхается? — обратился Петр Великий к арестантам. — Понравилось? Или на воле лучше? А? Что скажешь, Тугодумов? Или ты — Сопляков?
— Я, вообще-то, Сабляков, — послышался несмелый голос вельможи.
— Ничего, был Сабляковым — станешь Сопляковым… Раз царь оговорился…
Довольный своей остротой, он перевел разговор на прежнюю тему:
— У вас тут лакены[160] не из шелковых дамасков, да с вензелями арестантов? Или просто с брабантскими кружевами? Я вот тоже хочу пригласить в Московию фламандских мастериц, чтобы они обучили наших девок плести такие кружева. А кровати, смотрю, тоже хорошие… Правда, не сравнить их с той, которую мой отец, Алексей Михайлович, приобрел у немца Ивана Фансведена. Бывают и такие дорогие кровати — даже боярину надо четыре года работать и хлеба не есть, чтобы купить такую. Сам я и на медвежьей шкуре могу спать, так что хорошо, что не видел эту кровать, ее Алексей Михайлович еще до моего рождения подарил персидскому шаху…
— Иван Фансведен, — вставил свою реплику помощник Николаса Витсена, — известный мастер. Нет ему равных в фигурной резьбе по дереву, да по золотой и серебряной отделке фигур… Это имя очень известным было… лет тридцать назад. А сейчас его ученики работают…
— А это что за книга лежит на столе? — спросил Петр Великий своего спутника.
— Это Библия. В цухтхаузе есть священник. И грамоте тоже обучаем: письму, математике…
— Так в такой цухтхауз люди будут добровольно приходить, — заметил русский царь.
— И приходят — бюргеры довольны тем, что могут отдать своих непослушных сынков на перевоспитание. И даже платят за это…
— Нет, не подойдет для моих преступников такое наказание, — покачал головой Петр Великий. — Как же так: и голову им отрубить нельзя, и сгноить в арестантской невозможно… Слишком гуманные у вас законы.
Потом он немного подумал и, видимо, вспомнил ту старушку, которая встречала невернувшийся корабль из Батавии.
— Ладно, из-под стражи отпустить и послать на кораблях, да не вместе, а по отдельности, одного — в Батавию, другого — в Суринам[161]. Пусть поучатся терпению у матросов…
Потом он обратился к князю Тугодумову:
— Про Батавию я уже много наслышан, а вот про Суринам — нет. Ты у нас хороший рассказчик, вот и поедешь туда, а потом расскажешь нам, чем же он хорош, что выменяли его голландцы на Нью-Амстердам? А какой был важный порт… Неужели Суринам лучше? Кого ни спрашивал про него — никто толком ничего о нем и не сказал. Вроде пока те, кто уехал туда, еще не вернулись…
На следующий день снова пришел корабль из Ост-Индии. Он был гружен китайским товаром: шелком, парчой и бархатом, фарфором, сахаром, пряностями и лечебными травами, среди которых был даже столь редкий и ценный в те времена хинный корень. Ассортимент груза пополнили китайские обои, получившие уже популярность в Европе, черный чай — ему, в отличие от зеленого, голландцы отдавали предпочтение, и конечно же всевозможные «безделушки» — вееры, текстильные изделия с вышивкой, женские украшения.
Весь этот груз был получен в китайской фактории в обмен на пряности из Батавии. Так что корабль был опять из Батавии, просто шел на сей раз по удлиненному маршруту — через китайский порт Кантон [162]. Шустрые портовые грузчики быстро наполняли тележки тюками и мешками, небольшими коробками с особо ценным или бьющимся товаром. Они выгодно отличались от матросов: если те были грязными, в давно не стираной одежде, а главное — настолько измученными долгой дорогой, что еле волочили ноги, то эти — в опрятной униформе, энергичные, веселые.
И опять поодаль от суеты, царившей вокруг корабля, стояла старушка Лиза и пристально вглядывалась в лица тех, кто спускался по трапу. Нет ли знакомого, а с ним и весточки от Годфри? Рядом с ней было еще несколько женщин, одна из них — совсем молодая, с ребенком на руках. Видимо, корабль, на котором служили их мужья, тоже не пришел. А может быть, корабль дошел, но без них: кончина на чужбине или же болезнь по дороге кому-нибудь, да выпадали черной картой на каждом судне, возвращавшемся в Амстердам.
