– Я сказала – иди. Ты что, барбос, уконтропупить бабу решил? Она вон до сих пор дрожит от страха. Иди, иди…
Вскоре отец покинул поселок. Он завербовался в железнодорожную бригаду, ремонтировавшую пути Сибирской магистрали. Рабочие бригады обитали в товарных вагонах, переоборудованных под жилье. Основной контингент составляли женщины. Отец надеялся, что в обширном море холостячек и вдов он легко найдет кого-то для разрешения своих сексуальных проблем. Но уже через несколько месяцев по всей магистрали при появлении Сучка шел тревожный шорох: убивец приехал. И даже самые любопытные поплотнее затворяли двери – не ворвался бы.
Потом какие-либо вести об отце в Красноборск приходить перестали, и он исчез. Память о нем осталась только в воспоминаниях мужиков, в которых сучок выступал Гераклом половых подвигов.
Главную роль в воспитании Макса сыграла бабушка Пелагея – некогда дородная, но к старости исхудавшая старуха с бельмом на левом глазу. Была она патологически жадной, о чем знали все соседи и потому никогда не обращались к ней с просьбами, даже если нужно было позычить всего щепотку соли.
Все свое добро, накопленные за долгие годы (бабка никогда не выбрасывала даже старые тряпки) она хранила в старинном большом сундуке, обитом для прочности железными полосами. В проушинах сундука красовался амбарный замок, весом килограмма на три. Обороняя богатство, старуха спала только на своем сундуке.
Максимку бабка любила. Когда он приходил к ней, она доставала из заначки ключ, длинный, с большой фигурной бородкой и открывала сундук. Потом запускала руку в его таинственную глубину, шарила там и извлекала на свет конфетку – подушечку, липкую, утратившую форму. Совала в ладонь внучку. Конфета всегда пахла нафталином и мышами, как потом понял Макс – типичными запахами бедности.
Получив сладость, Максимчик сразу зажимал её в кулаке. Этому его научила бабка. Поскольку уроки были наглядными, они крепко запомнились пацану.
Едва Максим забирал гостинец, бабка сразу просила его:
– Дай мне конфетку.
Мальчик доверчиво протягивал к ней раскрытую ладошку, на которой лежала сладость.
Бабка брала её пальцами, длинными и тонкими как китайские палочки для еды. И говорила:
– Дурачок, зачем ты отдаешь мне свое? Вот назад и не получишь.
Максимка морщился, собираясь заплакать. Бабка возвращала ему конфетку.
– Возьми, только больше никому не отдавай.
Максимка собирался отправить гостинец в рот, но бабка его снова просила:
– Постой, постой, покажи-ка мне конфетку…
И снова Максик доверчиво протягивал к бабке руку и раскрывал ладонь.
– Ты дурак?! – голос бабки переполнялся злостью. Она шлепала пацана по затылку. И не просто так, чтобы обозначить удар, а сильно, так что голова дергалась. От обиды и боли Максик начинал реветь.
– Заткнись! – орала бабка. – Врежу!
Надо сказать, что Пелагея Кирьяновна в молодости отбухала три года в колонии общего режима по приговору за хищение социалистической собственности и умела постоять за себя, а при нужде ещё и прищучить других.
О прошлом старухи в поселке знали, и хотя отношения к людям, прошедшим через горнило зоны, здесь было спокойное, за глаза Пелагею все же называли «тюремщицей».
После очередного замаха Максимка вздрагивал, втягивал голову в плечи как черепашонок, но бабка без удара подносила раскрытую ладонь к его носу.
– Видишь, куда грабка тащит? – Она сгибала и разгибала пальцы, то сжимая кулак, то разжимая его. – На вот, попробуй забери у меня конфетку. Ну, попробуй.
Максимка пытался разжать бабкины пальцы, но это ему не удавалось. Та довольно ухмылялась.
– Что, вахлак, понял?
– Понял, – говорил Максик, понурив голову.
– Возьми свою конфету. – Она отдавала сладость и тут же снова просила. – Дай мне, а? На минуту?
– Фиг тебе.
Максик наконец-то усвоил урок. Он обиженно засопел и сунул конфету в рот. Бабка скрипуче смеялась, словно каркающая ворона.
– Понял, наконец. И всегда так поступай. Не забывай, куда грабки гребут.
С тех пор Макс всегда с удивлением и даже презрением смотрел на тех, кто не жалел своего добра, не жмотничал, мог делиться, а пожрать и попить на халяву стеснялся.
Старик ставил свою снасть, выбрался из лодки, присел к костру. Потом взглянул на ноги Макса и вскинул брови.
– Глянь-кось! Я сразу и не заметил! – он укоризненно покачал головой. – Ты же себе все пальцы избил в кровь. Давай-ка я тебя малость подлечу…
