В начале было слово. И слово это было «да». Одна молекула сказала «да» другой молекуле, и на Земле появилась жизнь. Но у этой истории была предыстория, а у предыстории — пред-предыстория, а до этого не было ничего и было «да». Оно было всегда. Я не знаю, какое оно, знаю только, что Вселенная не имеет начала.
Но в одном пусть никто не сомневается: простота достигается тяжелым трудом. Пока у меня есть вопросы, но нет ответов, буду писать дальше. Как же мне начать с самого начала, если все, что происходит в этой истории, давным-давно предопределено? Если до пред-пред-предыстории уже существовали апокалипсические чудовища? И если эта история не происходила в действительности, то обязательно произойдет. Мысль — это действие. Чувство — реальность. Это нельзя разделить — я пишу то, что пишу. Бог — это мир. Истина — дело интимное и необъяснимое. Наивысшая правда моей жизни непостижима и чрезвычайно сокровенна, и нет такого слова, которым ее можно определить. Мое сердце опустело, лишившись желаний, и сжалось в самом последнем или первом ударе. Острая зубная боль, пронизывающая эту историю от начала до конца, сводит мой рот. Поэтому мелодия, которую я пою, сбивчива и резка — в ней моя собственная боль: я тот, кто взвалил на свои плечи весь мир, и кому нет счастья. Счастье? — Никогда не слышал более глупого слова, его придумали девушки с северо-востока, которых тут целые толпы. Теперь хотелось бы сказать, что эта история открылась мне постепенно: два с половиной года один за другим встают передо мной бесконечные «почему». Это результат неизбежности. Неизбежности чего? Может быть, когда-нибудь я это узнаю. Сейчас я знаю не больше вашего: вы читаете эти строки в то самое мгновение, когда я их пишу. Только я не начинаю с конца, который объяснил бы начало (как смерть на первый взгляд объясняет жизнь), чтобы описать предыдущие события. Я пишу и заранее испытываю стыд за то, что навязываю вам это повествование, такое поверхностное и простое. Откуда, тем не менее, уже готова брызнуть бурлящая кровь самой жизни, чтобы вскоре застыть сгустками дрожащего желе. Станет ли эта история сгустком моей собственной крови? Откуда мне знать? Если в этой истории есть правда (а она правдива, хотя и выдумана), то она в том, что каждый может узнать в ней себя, потому что все мы одиноки и всем чего-то не хватает: у кого есть деньги, тот нищ духом или обделен тем, что дороже золота, — душевной чуткостью.
Откуда мне известно обо всем, что должно произойти, даже о том, чего я не видел и не пережил? Дело в том, что на какой-то улице в Рио-де-Жанейро я случайно поймал выражение отчаяния на лице одной девушки с северо-востока. Я сам вырос на северо-востоке и многому научился, потому что я прожил жизнь. Жизнь многому учит, даже если вы этого не осознаете. Таким образом, вы знаете гораздо больше, чем можно себе представить, и только притворяетесь глупцами.
Я попытаюсь писать не слишком сложно, хотя я вынужден использовать слова, которые вас поерживают. В этой истории (по моему произвольному решению) будет семь персонажей, и я, естественно, один из главных. Я, Родриго С. М. Это повествование будет старомодным, потому что я не хочу казаться чересчур современным и выдумывать неологизмы, чтобы пооригинальничать. Поэтому я попытаюсь (хотя и не привык к этому) написать историю, у которой будет начало, середина и «gran finа1е», за которым следует тишина и шум дождя.
История незамысловатая, без подтекста, это так, но у нее есть свои секреты: взять хотя бы один из подзаголовков «А как же будущее», перед которым стоит точка и после которого — точка. Речь идет не о моем капризе: в конце, возможно, станет понятна необходимость такого разграничения. (Я с трудом представляю себе финал, но хочу, насколько позволит моя убогость, чтобы он был грандиозен). Если бы здесь вместо точки стояло многоточие, подзаголовок был бы открыт для ваших измышлений, возможно вредных и безжалостных. Правда, у меня также нет жалости к моей главной героине, девушке с северо-востока, я хочу, чтобы это повествование было холодным и объективным. Но у меня есть право быть мучительно холодным, а у вас его нет. И я не даю его вам. Речь идет не столько о повествовании, сколько о самой только что родившейся жизни, которая дышит, дышит, дышит. Пористый материал. Когда-нибудь я проживу там жизнь молекулы, со всей пышностью ее атомов. То, о чем я пишу, — больше, чем вымысел, мой долг — раскрыть вам саму жизнь. Я должен рассказать об этой девушке, одной из миллионов, подобных ей.
Потому что есть право на крик.
И я кричу.
