События начали развиваться с неимоверной скоростью, как только появился Эндрю. Было немножко такое чувство, что происходящее куда-то убегает от нас, – по крайней мере у меня. Но одновременно ты понимал, что тебя, дорогуша, захомутали и отныне придется скакать в упряжке. Стараться для этого мне поначалу было немного в лом, но Эндрю знает – я раскачивался недолго. Мы с ним мыслили очень похоже: надо придумать, как использовать Флит-стрит в своих целях. Частично вдохновением для дальнейшего стал случай на фотосессии, когда от одного фотографа Эндрю услышал фразу: “Какие они грязные”. У Эндрю порог возбудимости был невысокий, и он тут же решил: все, раз так, отныне они будут получать, что сами видят. Ему внезапно открылась красота противоречия. Он уже занимался битловскими делами с Эпстайном, так что мозгами был далеко впереди меня. Но, должен сказать, во мне он нашел преданного соратника и единомышленника. Вообще даже на той ранней стадии нас уже связывала какая-то химия. Потом мы как следует сдружились, а тогда я смотрел на него так же, как он смотрел на нас: “Эти паршивцы мне пригодятся”.
Журналистами было так легко вертеть, что мы могли вытворять все, что взбредет в голову. Нас вытуривали из гостиниц, мы ссали на стоянке перед гаражом. Вообще-то это получилось совершенно не специально. Когда Билл хочет отлить, процесс у него спокойно может занять полчаса. Господи Иисусе, где только в этом небольшом парнишке столько помещается? Мы тогда отправились в
Мы вели себя несносно. Но эта публика была такой самодовольной. Только хлопала глазами – чем это их шарахнуло? На самом деле это был блицкриг, атака на устои пиара. И неожиданно ты видел перед собой целый заповедник, населенный людьми, которые только и ждут разъяснений и указаний.
Пока мы откалывали все эти трюки, Эндрю колесил повсюду в своем “шевроле импала”, за рулем которого сидел Редж, его голубой бугай-шофер из Степни. Очень неприятный тип. В те дни заработать от рок-репортера четыре строчки в
Эндрю Олдхэм: Ричард, мне сегодня утром позвонила миссис Ричардс, очень обиженная и расстроенная. Ты ее не знаешь – это мама Кита Ричардса. Она сказала: “Мистер Олдхэм, вы можете что-то сделать, чтобы этот человек перестал говорить такие вещи про угри моего сына? Я знаю, у вас нет власти остановить эту чепуху про то, что они якобы не моются. Но Кит чувствительный мальчик, пусть он никогда в этом и не признается. Пожалуйста, мистер Олдхэм, может быть, можно что-то сделать?” Так вот, Ричард, такое дело. Если ты снова напишешь про Кита что-нибудь неподобающее, что-нибудь обидное для его мамы – а я отвечаю перед его мамой, – твои руки будут там же, где сейчас, но с одной большой разницей. Вот этот вот человек, Редж, раздавит этой ебаной рамой твои отвратные ручонки, и ты, мерзкий толстый высерок, еще долго не сможешь писать – и диктовать, на хуй, тоже, потому что твою блядскую пасть будут сшивать в том месте, где Редж ее порвет.
