Однако наиболее жестоко Чехов обошелся с самим собой. Традиционалист Тригорин и новатор Треплев, оба слабохарактерные люди и заурядные писатели, в действительности воплощают две чеховские грани — Чехов как последователь психологического метода Тургенева и Толстого и Чехов как пишущий прозой поэт-лирик. Многое в Тригорине — от Антона: и любовь к рыбной ловле, и неприязнь к пахучим цветам, и умаление собственных достоинств. Строчки из чеховской прозы (блестящее на плотине горлышко разбитой бутылки) и из письма Лике («писать, писать и писать») тоже переданы Тригорину. Тригорин, который соблазняет, а затем оставляет Нину, — это Потапенко, а Треплев — человек, к которому она возвращается, сохранив намерение отдать жизнь сцене, — это уже Антон. И вместе с тем нельзя считать «Чайку» пьесой-исповедью: Тригорин лишь в чем-то Потапенко, а Треплев лишь в чем-то Чехов. Авторская позиция в пьесе принадлежит доктору Дорну, который смотрит на все и вся с насмешливым сочувствием и отваживает добивающихся его женщин.
В пьесе «Чайка» мы узнаем почти доведенную до сюрреализма комедию Тургенева «Месяц в деревне», написанную на полстолетья раньше: помещичья усадьба, ироничный доктор, помыкающая всеми героиня и до нелепого длинная цепочка безответных чувств: никто не любит учителя Медведенко, который любит дочь управляющего Машу, которая любит молодого писателя Треплева, который любит дочь соседа-помещика Нину, которая любит немолодого писателя Тригорина, который опутан чарами актрисы Аркадиной. По структуре пьеса новаторская: четыре действия не делятся на явления. Последнее действие, как музыкальная пьеса, повторяет мотивы первого. Никогда еще чеховская пьеса не была столь насыщена литературными аллюзиями, и прежде всего на Мопассана, которого так любят и автор, и его герои. Первые слова пьесы: «Отчего вы всегда ходите в черном?» — «Это траур по моей жизни» — позаимствованы из романа «Милый друг», пассаж о женщинах и писателях, который читает во втором действии Аркадина, — из его же книги «На воде». В пьесу вплетены мотивы шекспировских пьес, прежде всего «Гамлета». Все традиции опрокинуты. Неотъемлемые атрибуты комедии — влюбленные пары, конфликт молодых со стариками, умные слуги и глупые господа — все это присутствует в пьесе, но получает отнюдь не комическое разрешение. Нет счастливого воссоединения влюбленных сердец, молодые гибнут, старики остаются в живых, а слуги продолжают противодействовать господам.
В письме Суворину от 21 октября Чехов сам признался в несценичности новой пьесы: «Пишу ее не без удовольствия, хотя страшно вру против условий сцены. Комедия, три женских роли, шесть мужских, четыре акта, пейзаж (вид на озеро); много разговоров о литературе, мало действия, пять пудов любви». Начиная с замысла «Чайки» в мае 1895 года и вплоть до ее премьеры в октябре 1896-го Антон сделал все, что мог, чтобы восстановить против себя всех, кто будет играть и смотреть его пьесу. Как будто против своей воли выпустил «Чайку» в полет.
Шестого августа Лика Мизинова привезла свою девочку в Москву. Она помирилась с матерью и стала подыскивать работу. Потом, купив шоколаду, поехала в Тверскую губернию на именины к бабушке. Как когда-то Лику, Христину отдали под опеку С. Иогансон и наняли кормилицу. Двадцать третьего сентября вместе с Машей Лика приехала в Мелихово. В ноябре она писала из Москвы бабушке: «Теперь здесь Маша Чехова и часто бывает у меня и я у нее. Живет она у Ивана Павловича и занимается в пансионе Ржевской по-прежнему. Когда бываю дома, то читаю, играю и пою, и так время проходит скоро. Вообще я всем довольна. <…> Два раза я ездила к Чеховым в имение, один раз, когда приехала, до начала занятий, и пробыла там две недели, а еще ездила с Машей на субботу и воскресенье, меня там по-прежнему любят, и я себя чувствую у них как дома». Мать Лики, Лидия Юргенева, дорожила своей независимостью, хотя денег порой не хватало даже на дрова. Гостеприимный чеховский дом той осенью согревал Лику не только душевно, но и физически.
Потапенко по-прежнему пути в Мелихово были заказаны, но в декабре Лика попыталась вступиться за него перед Машей: «У меня есть и будет только одно — это моя девочка! <…> никогда не вини ни в чем Игнатия! Верь мне, он тот, каким мы с тобой его представляли». Сам Потапенко еще в ноябре искал примирения — по крайней мере, с Антоном: «Милый Антонио, <…> все же мне казалось, что истинную нашу духовную связь не должны разрушить никакие внешние обстоятельства. И если я допускал сомнение насчет твоей дружбы, то я говорил себе: „э то пройдет, это временно“. Итак — все светло между нами, как и прежде, и я ужасно рад этому».
