«По следам молитвы деда» — так определила лейтмотив своей новой книги известная писательница Рада Полищук. Обостренная интуиция позволяет автору воссоздать из небытия тех, кто шагнул за черту, расслышать их голоса, разглядеть лица… Рада Полищук бесстрашно, на ощупь, в мельчайших подробностях оживляет прошлое своих героев, сплетает их судьбы из тончайших нитей любви, надежды и веры, дает им силы противостоять не только злобе, ненависти и трагическим случайностям, но и забвению.
РАДА ПОЛИЩУК — прозаик, эссеист, главный редактор российско-израильского альманаха еврейской культуры «Диалог», автор шести книг прозы и многочисленных публикаций в журналах и сборниках в России и за рубежом. Родилась и живет в Москве.
…«Голоса ее героев звучат настолько достоверно, порой шокирующе откровенно, что быстро утрачиваешь иллюзию вымышленности, становится страшно за них… Такая откровенность не каждой душе по силам, не каждой личности доступна. Откровенность, бесстрашие и сопереживание. То, без чего и жизнь невозможна, и проза мертва».
«Чисто литературный секрет Рады Полищук — терпкое изящество текста, сплетаемого над магмой дикой природности. Заклинание ада игрой в рай».
Рада Полищук — писатель талантливый, со своим стилем, своим мироощущением… Памятью семьи, народа пронизана ее новая книга, в которой вопреки всем драмам и трагедиям звучит жизнеутверждающая песня бытия, сложенная из подмеченных зорким глазом подробностей, из языковых интонаций, услышанных обостренным слухом… Веришь безоговорочно, смеешься и плачешь вместе с автором, идешь за ним и ждешь новых открытий.
В прозе Рады Полищук открывается особенный внутренний мир, иногда — тревожный, напряженный, мучительный, иногда — яркий, живописный, искрящийся юмором. Перед нами словно два автора: современная москвичка, умная, наблюдательная, живо откликающаяся на впечатления бытия. И другая, чьей душе «тысячи лет», — вещунья, библейская плакальщица, хранящая страдальческую память своего народа…
Небо черное, звездное, застывшее. Будто нарисованное. Ни сполохов, ни бликов. И сосны как на картине — высокие, разлапистые, от макушки до нижнего яруса снежными пуховиками прикрыты. Затаили дыхание. Не шелохнутся. Полный штиль. Ни ветра, ни снега.
Только трескучий мороз возвращает к жизни. Напоминает о том, что она за городом, поздно вечером в лесу, одна. Ну, не в лесу, а в перелеске подмосковного поселка Мичуринец, между двумя улицами — Лермонтова и Горького. Волки здесь не водятся. Воры — может быть, но сегодня — вряд ли: минус тридцать два по Цельсию. Что можно украсть в пустынном лесочке дачного поселка у случайного прохожего в такую погоду, ради чего стоило бы рисковать жизнью. Правда, Соня где-то слышала, что смерть от обморожения легка и неосязаема — будто проваливаешься в мягкую вату, как в нежное объятие, падаешь, и сердце замирает на самом краю. Но чего ради?
А ради чего она сюда забралась?
Бред? Бзик? Безумие? Бравада? Да нет, конечно. Она вполне в своем уме и абсолютно здраво и трезво оценивает ситуацию. Ее демарш — даже глупой затеей не назовешь. Заранее известно, что никто не решится рассудка, не застав ее дома несколько дней, неделю, две. Да и розыск никто вести не будет. Некому.
С Инчей, которая много лет звалась подругой, ни с какой особенной стати, как вдруг показалось сейчас, на самом краю пропасти — просто неприлично же человеку быть без подруги, с Инчей на позапрошлой неделе Соня прекратила общение. Навсегда. Просто вдруг взяла и сказала то, о чем давно про себя думала, может, и несправедливо, но накопилось и прорвалось. И что интересно — только говорить начала, сразу полегчало, застарелая обида гноем вытекла.
— Знаешь, Инча, будь-ка ты счастлива и богата. Только без меня, ладно? Надоело мне твое сонное безразличие. Столько лет пыталась дружить со стенкой — не получилось. Сама и виновата.
