— Вы знаете, — ответил Сергей Митрофанович, помолчав, — я и сам сейчас чувствую, что тогда я краски сгустил. Как говорится, переборщил — по-нынешнему — в самокритике. Такое с нашим братом бывает…
Надо отдать должное Городецкому: он для своего юного друга сделал многое. И не случайно в автобиографиях Есенина имени Городецкого сопутствуют добрые дела.
Именно Городецкий свел Есенина с Клюевым, редким знатоком жизни крестьян русского Севера, художником широкого дыхания, мастером образа самобытного, кряжистого. Связь между поэтами продолжалась до смерти Есенина. Между ними было всякое: любовь сменялась враждой, отчуждение — дружбой. Но до конца дней своих каждый в глубине души оставался верным первому чувству.
Клюев предостерегал Есенина от тлетворного влияния салонных писателей: «…Мы с тобой козлы в литературном огороде и только по милости нас терпят в нем… в этом огороде есть немало колючих кактусов, избегать которых нам с тобой необходимо для здравия как духовного, так и телесного»[6].
О Клюеве много говорилось неверного, одностороннего. Не всегда справедливы к Клюеву и авторы этой книги, рисующие образ человека внешне и внутренне неприятного, отталкивающего (например, воспоминания Галины Бениславской). Поэт трагической судьбы, Клюев в самом начале пути своего друга сказал пророческое:
Со страниц первой книги «Радуница», поэм «Русь», «Марфа Посадница», повести «Яр», написанных Есениным в предреволюционные годы, вставала Русь обильная и убогая, сильная и немощная, радостная и печальная. Русь, полная тревог и ожиданий, неизбывной тоски и надежд на будущее. И не случайно первые же раскаты революционных событий поэт встретил светлой и радостной песней:
Как пишет В. Чернявский, «в февральскую эпоху» в Есенине произошла «большая перемена. Он казался мужественнее, выпрямленнее, взволнованно-серьезнее».
Под гром событий поэт одну за одной пишет свои, как он их называл, «маленькие поэмы»: «Певущий зов», «Товарищ», «Отчарь», «Октоих».
Петр Орешин запечатлел чтение Есениным «Товарища»: «Голос его гремел по всей квартире, желтые кудри стряхивались на лицо».
В книге (раздел четвертый) есть еще один рассказ о чтении «Товарища». Это было годом позже, но поэт читал стихи с такой страстью и подъемом, как будто они только написаны и он еще не остыл от работы над ними.
«Товарищ» в отличие от остальных трех «маленьких поэм» написан в более реалистическом ключе. Не случайно это произведение входило во многие революционные «Чтецы-декламаторы» тех лет, исполнялось со сцены в рабочих и красноармейских клубах.
Жаль, что не осталось мемуарных свидетельств о службе Есенина в военно-санитарном поезде № 143, о его поездке летом 1917 года на Север, где в одной из деревень Вологодского уезда был зарегистрирован его брак с Зинаидой Николаевной Райх, о его самовольном уходе из армии Керенского… Судя по отдельным крупицам, рассыпанным по разным источникам, дни и недели исторического года были насыщены важными для поэта событиями.
«Преображение» — так назвал он свою поэму — первый отклик на Великую Октябрьскую революцию. Поэт обращается к образам возвышенным, планетарным, его слово звучит как вдохновенное слово пророка, объявляющего радостную весть о пришествии «светлого гостя». «Есенин, — вспоминает Орешин, — принял Октябрь с неописуемым восторгом, и принял его, конечно, только потому, что внутренне был уже подготовлен к нему, что весь его нечеловеческий темперамент гармонировал с Октябрем».
Литераторы, встречавшиеся с Есениным в те бурные дни, пишут о его внутренней энергии, о его стремлении быть среди народа, впитывать в себя все, что волновало людей, открывших сердца ветру революции.
Первые послереволюционные годы жизни Есенина сравнительно полно отражены в воспоминаниях. И, пожалуй, как ни о каком другом периоде, об этом отрезке времени написано немало противоречивого, взаимоисключающего. С особой наглядностью это проявилось в освещении темы — Есенин и имажинизм.
Городецкий, например, полагал, что имажинизм сыграл немаловажную роль в развитии Есенина: «Имажинизм был для Есенина своеобразным университетом, который он сам себе строил». Владимир Кириллов считал: имажинизм — «это тот же жест, необходимый, как «скандал» для молодого таланта». Другие говорили о пагубности имажинистского влияния на Есенина.
В критической литературе уже высказывалось мнение, что не следует ни преувеличивать, ни вообще отвергать значение имажинизма в творческом развитии Есенина… «На определенном историческом этапе, — справедливо замечал Николай Рыленков, — имажинизм был для него не только средством закрепления и утверждения нового стиля, получавшего иногда крайнее выражение, а и формой размежевания… со всеми теми, кто отводил ему в литературе роль пастушка, идиллического Леля»[7].
