Жизнь – это любовь полностью

Детство у каждого свое, и зависит оно только от близких, точнее от родителей. Я не хочу, чтобы некоторые моменты этой книги звучали, как обвинения или болезненные воспоминания. Я лишь хотела рассказать свою правду: о себе, своей семье, друзьях любви и об обычной жизни. Я достала изнутри много сокровенного, чтобы показать миру.

Сколько я себя помню, я всегда что-то писала особенно мысленно. Когда я ложусь спать, путешествую, занимаюсь домашними делами или просто иду гулять… В голове моей проносятся картины или фразы знакомого и придуманного мной мира. Я часто занята изучением судеб незнакомых мне людей по их лицам, одежде, взглядам, манере говорить, смеяться двигаться. С трепетом разглядываю старинные вещи, понимая, что они помнят множество событий и хранят чьи-то тайны.

Я люблю наблюдать и чувствовать жизнь. Путешествовать: идти, ехать, лететь, наблюдая смену картин за окном, как смену исторических эпох или простых событий. Представлять, как другие люди ходили по этим же улицам, любовались облаками или слушали шум волн на этом самом побережье. Как давно это со мной? Не знаю, наверное, с самого раннего детства.

Мне бы хотелось, чтобы читатель понял: не смотря ни на, что я счастлива и влюблена в жизнь. Я постоянно учусь у своих детей и хотя я не идеальна мать, я искренне люблю их. Я остаюсь любознательна, готова познавать себя и мир вокруг. Дарить любовь своей семье и быть для них поддержкой и чуть- чуть вдохновителем.

Первая часть книги, написана на основе воспоминаний моей бабушки Дубровиной Манефы Ивановны. Имеются вымышленные персонажи.

За окошком слышится стон февральской метели. В избе жарко от натопленной печи, голова тяжелая, глаза так и закрываются, клонит в сон. Младенец мерно посапывает и сосет грудь, тянет молоко, причмокивает. Длилось бы это вечно, так и сидела бы, прижавшись спиной к раскаленному боку «подруги». Мысленно она всегда называла печь подругой, деля с ней все горести и радости. Она и согреет и выслушает и в готовке подмога. Погода на улице стояла ужасная, такая была свойственна этому времени года. То целыми ночами валил снег, то с утра до вечера дул затяжной ветер, громко завывая в трубе. Могучие деревья, начинали стонать, и гнуть к земле голые ветви. Вечерами люди спешили к теплу домашнего очага. Тяжелым взглядом Мария обводит избу, осматривая свое нехитрое хозяйство: старый тюфяк, стол с лавками, сундук и полки с посудой. Грустно ей было смотреть на этот разоренный, некогда богатый дом. Сейчас здесь у нее одно богатство: дети, которые ранним воскресным утром радовали ее тишиной, давая уединение.

Стук в сенях громкие мужские голоса, отряхивают снег с валенок, входят.

– Мать, ты где? Спишь еще что ли? Гриша приехал.

Потом куда-то в сторону : -Да, разденься ты, не неси в избу холод, мать застудишь.

Сонную истому снимает, как рукой. Мария вскакивает, запахивает на себе платье, и стараясь не разбудить малышку, нежно перекатывает ее на печь, под бок старшей дочери. Бросается на шею сыну, обнимает, целует глаза. Не прошеные слезы катятся по лицу. – Слава Богу, свиделись. А Лиза, Маруся ?

– Потом, мам , позже , с ними все хорошо. -Кто?, взгляд на печь.– Опять девка? Хоть бы эту Бог прибрал.

– Ш –ш-ш. Ты что сынок?

Мария пошла, накрывать на стол, слушая неспешный разговор сына с мужем.

– Куда, теперь, тятечка?

– На Урал, Терентий обещал новый паспорт справить. К лету Надюшка подрастет, Настя окрепнет, заберу их, Манишке дело к школе, сейчас говорят, учиться всех обязывают. Она вон все лекарем мечтает стать. Амбулатория – любимое место в деревне.

– Ну, девочки спускайтесь с печки, здоровайтесь с братом, завтракать будем.

Маниша аккуратно отодвинулась от сопящего комка и с опаской взглянула на незнакомого брата. Черноглазая Настя бойко спрыгнула с печки и повисла на шее

Гриши, она еще помнила их совместные веселые игры. Григорий отстранил от себя одиннадцатилетнюю сестру, целуя и любуясь одновременно, приговаривая: «Красавица стала, совсем невеста.» Манефа робко выглядывала из –за матери.

–Ну, беги скорей сюда,– Григорий распахнул широкие объятия.

Взглянув на мать, Манефа сначала несмело, а потом будто против своей воли шагнула на встречу и вот уже она оказалась в крепких руках. Колючая щека, вкусный запах свежести, мороза и чего-то близкого и родного.

Сели за импровизированный стол, прямо у окна.

– Хорошо, что выходной,– сказал отец.– Одни, хоть своей семьей побудем.

На обед все вкусное, как любила Манефа. Щи, картошка в котелочке, смазанная маслом, чай и пирог с сушеными ягодами.

–Варвара как? ,– с какой -то робостью в голосе спросила мать.

– На сносях, ответил Григорий- .и будто отвечая на следующий вопрос: в бараке комната небольшая, ну ничего жить можно. На заводе платят исправно, все будет, мам… Дети ели молча, прихлебывая суп из общей тарелки. Отец уже подвигал на середину стола картофель и тянулся за солью.