Норма закрыла дверь и скользнула обратно на место рядом с Бобби. Они смотрели друг на друга. Он тронулся и медленно вывел машину с парковки. Внутри было тепло, уютно. Норма вытянулась, повозилась с радио, поиграла с волосами на шее Бобби. Она называла его ласковым прозвищем Бобо и говорила что-то, отчего он смеялся. Ее голос был низкий, ее движения томными. Пока мы ехали, я всю дорогу наблюдал за ними. Я был нервно возбужден, сам не понимая почему. А потом я понял. Это знание пришло ко мне не в виде мысли, а как внезапное физическое томление. Я никогда раньше не понимал, правда не понимал, чем они занимались, когда были наедине. Я знал, что они дурачатся, но думал, что они только друзья. Я никогда не думал, что она поступит так со мной.
В темноте заднего сиденья я сидел неподвижный и молчаливый, мысленно проникая в нее, шлепая, называя ее разными именами. Я забрал у нее голубой кабриолет, который собирался подарить ей, меха и просвечивающую одежду. Я выставил ее из своего особняка.
Затем разрешил ей вернуться. У меня не было выбора. И позже, каждый раз когда я слышал Рэя Чарльза «I Can’t Stop Lovin’ You», я просто замирал, разрешая себе немного погрустить.
Когда моя мать стала членом стрелкового клуба, она пригласила несколько других женщин, а те, в свою очередь, привели с собой мужей, и таким образом среди участников появилось больше пар. Раньше это было распутное общество любителей пива, которые обожали палить по консервным банкам. Теперь все изменилось. Некоторые были серьезными стрелками. И после того как этот клуб слился с парой других клубов, старые его члены или брались за ум, или уходили.
Моя мать показывала хорошие результаты в соревнованиях. Она любила побеждать. Победы делали ее живой и сияющей. Пиджак, в котором она выступала, был покрыт значками и нашивками, а куртка Дуайта не имела ни одного такого знака отличия, потому что он вечно проигрывал. Он заявлял, что «ремингтон», который он купил, был плохо отбалансирован. Он купил другую винтовку, и когда она тоже оказалась дефективной, купил третью. Он продолжал проигрывать, но это происходило не от недостатка практики.
Я никогда раньше не понимал, правда не понимал, чем они занимались, когда были наедине. Я знал, что они дурачатся, но думал, что они только друзья.
Он проводил две или три ночи в неделю, тренируясь в клубе, и использовал длинный коридор в нашем доме в качестве учебного полигона. Он установил мишень на дверь в одном конце и целился в нее с другого конца. Руки обвиты ремешками, щека приплюснута и прижата к стволу. Вдох, выдох, нажимаем на курок. Вдох, выдох, курок. Когда я приходил с работы вечером, я часто натыкался на дуло, которое Дуайт, в вопиющем нарушении инструкции, ограничивающей использование даже незаряженного оружия, направлял на меня, пока я не двинусь с места.
Дуайт заставлял нас с Перл ездить с ним, когда соревнования клуба проходили в других городах. Они всегда заканчивались одинаково: моя мать выступала хорошо, а Дуайт все просирал. Он притворялся, что ему все равно, но по дороге домой он пребывал в дурном настроении. Его лицо мрачнело, нижняя губа выдавалась вперед, голова втягивалась в плечи. Перл и я вели себя тихо на задних сиденьях, пока один из нас не забывался и не начинал хмыкать или говорить что-нибудь. Затем Дуайт рыкал так яростно, что моя мать чувствовала, что обязана сказать что-то мягкое и успокаивающее. Он поворачивался к ней и говорил, что, насколько ему известно, он все еще является отцом этой так называемой семьи или у нее есть другой кандидат?
– Дуайт… – говорила она.
Если моя мать огрызалась в ответ, Дуайт обвинял ее в неверности; если молчала, становился еще более раздраженным от звука собственного голоса.
– Дуайт, – передразнивал он, совсем не похоже на то, как это говорила она.
Потом, еще не доехав до Марблмаунта, он выговаривал ей за то, что она не желает ценить его жертву, которая заключалась в том, что он взял разведенную женщину с ребенком. Что мать оставила его, то есть меня, одного, такого лжеца, вора, маменькиного сынка. Если моя мать огрызалась в ответ, Дуайт обвинял ее в неверности; если молчала, становился еще более раздраженным от звука собственного голоса. Ничто не могло остановить его, только вид забегаловки в Марблмаунте.
Он запарковывался на стоянке и жал по тормозам, буксуя на разбросанном гравии. Он выходил, потом всовывал голову обратно внутрь, произносил несколько финальных комментариев в наш адрес и хлопал дверью. Моя мать сидела с Перл и со мной какое-то время с каменным лицом, глядя на забегаловку. Она никогда не плакала. Наконец выходила из машины и сама шла туда.
