Первыми словами Гюго на английской земле стал вопрос, обращенный к сыну, в кебе: «Как нам отсюда выбраться?»{905} Вопрос этот вводит в заблуждение, как и его знаменитое определение Лондона: «Скука из кирпича и раствора»{906}. Неоконченное стихотворение о «черном Вавилоне» показывает, что его завораживал негативный образ романтического соединения с Природой:
Гюго вдыхал английскую сажу целых три дня в «Отель де Норманди» на Уиндмилл-стрит. Он встречался с издателями, со ссыльными революционерами – Луи Бланом и Джузеппе Мадзини. Оказалось, что живущие в Лондоне французы расколоты на несколько враждующих фракций. 4 августа они с Шарлем по лужам отправились на вокзал Ватерлоо. Жюльетта по-прежнему путешествовала невидимкой, словно самодоставляемый багаж. Гюго восхищался при виде английских домов в нескольких дюймах от окна его экипажа. В Саутгемптоне воришка украл у него носовой платок{908}. В тот же вечер они сели на пароход, который Гюго называет «Королевской почтой». Ла-Манш встретил их величественным штормом:
«Всех пассажиров тошнило, кроме нас с Шарлем. Ночь мы провели одни на палубе; нас хлестали и сбивали с ног огромные волны. Наконец забрезжил рассвет. Мы увидели Гернси и красивую гавань в форме амфитеатра. Еще через несколько часов показались утесы. То был остров Джерси»{909}.
В Сент-Хельер уже прибыло несколько волн ссыльных. Хотя некоторые довольно подозрительно отнеслись к «бывшему пэру», все они пришли приветствовать Виктора Гюго, который, по сообщению французского вице-консула Лорана, имевшего официальное право вмешиваться в чужие дела, выглядел «подавленным». Обе Адели, Огюст Вакери и кошка по имени Серая, уроженка тюрьмы Консьержери, уже поселились в отеле «Золотое яблоко» неподалеку от гавани{910}. Гюго и Шарля отвезли в отель, а затем в «Братское общество» Сент-Хельера, где Гюго произнес речь. Помимо великого писателя с сыном, с корабля скромно сошла на берег седовласая дама; ее заметил вице-консул. Некоторые зеваки приняли ее за Жорж Санд{911}. Когда сообщение дошло до Парижа, министр иностранных дел, ставший настоящим специалистом по Гюго, сделал примечание на полях: «Возможно, любовница Виктора Гюго, которая была с ним в Брюсселе». Отчет продолжался бодро: «Маловероятно, чтобы Виктор Гюго подверг риску безопасность своего нового убежища неблагоразумными выступлениями».
Через пять дней вице-консул узнал о речи Гюго. «Г-н Виктор Гюго, не тратя напрасно времени, воспользовался преимуществом той вольности, какую допускают английские законы в части устного и письменного слова, а также ложной безопасностью, предложенной ему демагогическим клубом Сент-Хельера. Он тут же вступил в него и стал произносить пылкие речи, направленные против французского правительства. Он даже самым прискорбным образом оскорбил принца-президента. От повторения его оскорблений я воздержусь»{912}.
Повторять оскорбления Гюго не было смысла, потому что, если не считать фразы «зловещие намерения Елисейских Полей», других просто не было. Гюго призывал всех изгнанников объединиться, выступить единым фронтом против врага{913}. А между строк можно было прочесть нечто удивительное: Гюго хотел, чтобы его оставили в покое. После того как его совесть успокоилась, он увидел впереди новые горизонты. Жизнь заново обретала приятную симметрию. Вначале политическая деятельность совершенно затмила его творчество. И вот события, причиной которых стала его политическая деятельность, должны были дать толчок самому поразительному художническому возрождению в литературе XIX века.
