Многие ушли навсегда. Из участников первого Сенакля в живых оставался только Эмиль Дешан; он лежал в Версале на смертном одре. Ламартин и Сент-Бев, словно предчувствуя возвращение Гюго, оба умерли в 1869 году. Ряды молодых «эрнанистов» 1830 года сильно проредили смерть, респектабельность и безумие. Филотей О’Недди стал клерком в министерстве финансов. Сын Теофиля Готье возглавлял отдел прессы в министерстве внутренних дел: тягостное наследие для поэта-романтика. Готье-сын стал орудием в уничтожении газеты Le Rappel. Вернувшись, хозяин решил пересчитать таланты и нашел немало виноватых лиц. Прошло больше месяца, прежде чем Готье зашел к Гюго с визитом вежливости.
Поколение, которое было слишком юным, чтобы присутствовать на премьере «Эрнани», тоже начало уходить, и почти вся семья, которую знал Гюго до государственного переворота, ушла. В стихотворении, написанном через девять месяцев после возвращения, он называет себя высоким темным кипарисом, который вытягивает питательные соки с могил растущего кладбища, нависая над цветком (Жанна) и кустом (Жорж){1274}. Исключение из божественного права, Гюго начинал все сначала. Эдмон Гонкур нашел, что он похож на одного из пророков Микеланджело, с «красивыми мятежными белыми прядями в волосах», «на его лице странная, почти экстатическая безмятежность», а временами «в мрачных глазах мелькает смутное выражение дьявольского коварства»{1275}.
Такой дикий взгляд часто замечали на лице Гюго накануне схватки. Казалось, он верил, что народное сопротивление или чудо оттолкнут армию в «восемьсот тысяч человек» – он явно переоценивал численность противника, возможно желая таким эпическим способом поощрить соотечественников{1276}. Поставив себя между правительством, которое, как он подозревал, желает капитулировать, и взволнованными революционерами, которые хотели взорвать существующий строй, он превратился в ангела-хранителя Парижа. Гюго носил старый красный свитер, купил кепи (головной убор, носимый Национальной гвардией) и попросил у генерала Трошу разрешения идти в караул вместе с сыновьями, рискуя жизнью. (Нет упоминаний о том, что он так поступил.) «Один старик – это ничто, но пример – уже что-то».
Кроме того, Гюго вел осадный дневник, который, к счастью, так и не превратился в связный, гладкий рассказ. Следующие отрывки показывают, как хорошо развитое чувство времени помогало Гюго выживать во время осады: непосредственное настоящее и вечное будущее, между которыми неминуемая оккупация или голод в Париже, занимали его меньше всего.
Нерасшифрованные имена, которые встречаются в дневнике, можно разделить на две группы. Стихи из нового издания «Возмездия» зачитывали в театрах; на собранные деньги покупали пушки. В результате целая вереница молодых актрис приходила к Гюго, чтобы получить урок декламации или насладиться минутой близости с божеством. Другие имена свидетельствуют о том, что Гюго не разучился радоваться жизни. Несмотря на голод и инфляцию, два товара оставались дешевыми и всегда имелись в наличии: горчица и секс.
«
Малышке Жанне сегодня год.
В доме по-прежнему полно гостей.
Эжен [то есть Эжени. –
Туль и Страсбург пали.
Прусские пушки постоянно грохочут, призывая объединиться.
Уже подтвердили, что бульвар Осман назовут в мою честь. Я не пошел смотреть.
Sec. С. Монтобан, 10 фр.
