Как дальше сложилась жизнь людей, о которых писал? Несет ли писатель ответственность за дальнейшую судьбу своих героев? Не оказывает ли «участие» в рассказе влияния на нее? Все эти вопросы задавал я сам себе, проглядывая свежеизданную книгу своей прозы.
В рассказе «Вековечно» два героя — оба охотники, один молодой, другой старый. Граница их охотничьих участков — по реке. Собака молодого вытащила норку из капкана старого, парень хочет отдать добычу, но никак не может встретиться с дедом: тот уходит ранним утром в другой конец участка, и, как выясняется позже, оттуда его забирает вертолет. В деревне деда хватает инфаркт, и он оказывается в районной больнице, но все-таки выкарабкивается и прилетает в поселок, где его и навещает парень, который извелся до полусмерти от мысли, что дед считает его вором. Парень пытается извиниться, что-то лепечет про кобеля, а дед, для которого эта норка — далекий и уже ничего не значащий эпизод, легко отпускает парню грех. Потом дед выздоравливает, привозит из города новую жену — прежняя умерла, пролежав разбитая параличом десять лет. Но вскоре деда бьет второй инфаркт, и, вернувшись из больницы, он собирается уезжать с женой в город, но накануне отъезда умирает.
В этой истории нет ничего придуманного, эпизод с норкой произошел со мной, а парень и дед — мои односельчане и друзья, но если в рассказе их связывает недоразумение на промысле, то в жизни — гораздо большее: это были отец и сын. Дядя Петя и Витя Поповы.
Дядя Петя был живым и деятельным человеком, боровшимся за жизнь до последней минуты, и до последней минуты в бедовой его голове не укладывалось, что придется умирать. И именно из-за необыкновенной бодрости, жизнелюбия так поразила всех нас его смерть. Но настоящей трагедией был уход из жизни Вити, последовавший через три года после смерти отца. Казалось, со смертью родителя беда стала стремительно сужать круги над Виктором, и гибель его была воспринята потрясенными бахтинцами не иначе, как Судьба.
Необыкновенно добрый и живой, Витя Попов был душой нашей охотничьей компании, сложившейся еще в советские промхозные времена. Да и в деревне уважали его все поголовно — за доброжелательность, отзывчивость, ответственность и трудолюбие.
К нему часто заходили за советом, он сидел с папиросой на табурете, подсунув под себя согнутую в колене ногу. Прежде чем закурить, долго и порывисто ерзал на табурете, рукой подтягивал ступню, заводил как можно дальше ногу. По этому поводу его тесть Саша Устинов говорил, подмигивая остальным:
— И че гнездится? Че гнездится?
Вошедший начинал рассказывать про лису, разорившую «вкрах» капканья, а Витя сидел с отсутствующим видом, глядя в угол, дымя папиросой, сидел долго, пока рассказчик не умолкал, а потом неожиданно задавал точнейший вопрос, и сразу становилось ясно, с каким вниманием он слушал.
Была в Вите врожденная вера в человека. Когда я, переехав в Бахту, пошел в охотники, он отнесся ко мне с необыкновенной заочной добротой и доверием, и во многом именно благодаря ему с первых дней пребывания в этой деревне я почувствовал такую поддержку, что дальше лишь стремился к тому, чтобы быть ее достойным.
Гости к Вите приходили все время, особая же соседская дружба связывала его с одним мужичком, Серегой С. Потом, правда, на этого Серегу, которого в деревне не любили («мутный мужичок») пало серьезное подозрение — у Витьки пропал из сарая лодочный мотор. Это из тех случаев, когда всем ясно, кто взял, но прямых улик нет и вор нагло ходит по селу, здороваясь и лыбясь, и, хоть всех это бесит, сделать ничего нельзя. После пропажи мотора Серега попытался завалиться к Вите в гости, но тот его выгнал — и из дому, и из своей жизни. Будучи добрым, даже мягкотелым человеком, Виктор, когда его допекали, умел проявить железную твердость.
Повторяю: Витю отличала исключительная доброта. По сравнению с прочими охотниками он был и не таким прагматичным, и не таким суровым. От него, и от его жизни веяло чем-то теплым, веселым, счастливым. Он не противопоставлял тайгу семье, охотился неподалеку от деревни — все у него было под боком, вообще
Витину мать, тетю Феню, разбил паралич, и она пролежала пластом лет десять, пока наконец не стала потихоньку расхаживаться — помню ее, стоящую с палочкой у забора своего дома, бледную, залежавшуюся и, казалось, всей душой впитывавшую забытый вольный запах. Она умерла, так и не надышавшись. Вскоре умер и отец, дядя Петя. Умер накануне отъезда, и наши бабы говорили: «Феня не пустила». За год Витя похоронил и мать, и отца.
