Жизнь и труды Клаузевица полностью

Такова внешняя картина рассматриваемого нами труда «О войне». Но трудность его понимания и вместе с тем основные его черты стоят, главным образом, в зависимости не от формы, а от существа его содержания, от того исторического фундамента, на котором построен этот труд. Хотя автор пережил революционные войны и Наполеона, хотя мысль его уже достаточно освоилась с новыми формами войны — глубокий порядок, сила резерва, жизнь на местные средства, крайность и всесокрушительность стратегических целей — тем не менее, книгу свою он построил скорее всего же на боевых картинах XVIII века, на его теоретических основах; борется он — это проходит красной нитью через весь труд — преимущественно с военными теоретиками XVIII века. Если бы и можно было, во имя точности, сказать, что Клаузевиц сидит на пороге двух веков, учитывая одновременно прошлый и текущий, — то справедливость должна нам подчеркнуть, что от своего века он только отталкивается как бы мимоходом, а всю борьбу и силу духа посвящает прошлому: там лежат его наибольшие военные симпатии (Фридрих II), там находятся более законченные и теоретически разработанные формы с их наиболее завершенными и упорными заблуждениями. Посмотрите, какая масса примеров к книге «О войне» взята из XVIII столетия, особенно из Фридриха, и даже из более ранних времен, между тем как у Наполеона автор берет чаще всего эпизоды, которые он наблюдал почти непосредственно; сколько устремлено внимания на условности воевания не только из эпохи Фридриха, но даже из более ранних, какое уважение к крепостям, даже магазинам, какое опасение за тыл… Ведь все это было уже значительно чуждо Наполеону, в его дни все это было уже прошлым.

И это увлечение картинами от Фридриха Великого нам будет понятно, если мы не забудем, что Клаузевиц жил слишком близко, вплотную, так сказать, к Наполеону, — разглядеть это огромное и совершенно новое явление было ему трудно. И что же могло получиться в его сознании, как первичный осадок, от этой блестящей военной кометы? Много шума и блеску, молниеносные удары по всем концам Европы, толпы венценосцев в передней Наполеона, а затем… тюрьма на скалистом острове океана. Разве по этим начальным штрихам это не была авантюра, хотя бы гениальная, но, во всяком случае, завершенная тяжелым крахом, разве можно учиться у авантюристов, разве можно строить теории на сплошной азартной игре? Что так мог думать Клаузевиц, видно уже из того, что в основе его труда «Поход 1815 года во Франции» лежит мысль об игре Наполеона va banque[276] или в том, что эпоху Наполеона — эпоху «натуральной войны» — Клаузевиц, хотя с сожалением, считал непрочной… Отсюда его взоры, в процессе построения теории, обращались к той поре, где были определенные приемы, ясная система и, несомненно, прочные достижения.

Итак, труд «О войне» лежит на перепутье XVIII и XIX веков, его побеги смотрят в окно нового века, но корни и стволы лежат в прошлом. Поэтому, чтобы оценить его историческую позицию и тем яснее понять всю степень его новизны и всю ширь его творчества, мы должны себе уяснить стратегию XVIII века и теорию военного искусства того же времени[277].

Наиболее серьезная историческая критика Европы установила, что в создании очень определенного облика стратегии XVIII века лежали два момента — идейный и материальный, т. е. определенный поток идей с одной стороны, и экономически социальная обстановка, с другой. Никто лучше самого Клаузевица не описал второго фактора, повлиявшего на стратегию во всех ее подробностях[278], но первый фактор, столь важный в тот век, когда особенно увлекались сведением воедино всех областей культуры, еще не вскрыт во всей широте его влияния на военное искусство.