Я смотрю на свою тетю. Она маленькая, худенькая, совсем хрупкая. Ей не много лет, она младше моей мамы. Как быстро она ушла от нас. С удивлением думаю о том, что почти не знаю ее. Рядом со мной стоит и плачет Даша. Она очень красивая женщина, наверное, ей около пятидесяти, я понимаю отца, он ее любил. Одно не понятно, как он мог ей изменить? Папа стоит чуть в стороне. Мнется. Ему некомфортно. Мама поджала губы и косится в сторону Даши. Рядом с ней трется тетя Тамара, они дружат с мамой с педагогического техникума, вместе учились, вместе в город приехали работать. В одну школу получили распределение. Но папа тетю Тамару не любил и за глаза звал «змейища». Странно, прошло уже столько времени, а былые раны дают о себе знать. И вот те, кто знал друг друга с молодых ногтей, стоят поодаль друг от друга и только косятся, не смея заговорить.
Потом мы поехали в церковь. Батюшка что-то долго нам говорил о грехах. При этом моя матушка неистово крестилась и вытирала слезу.
Тетю похоронили на нашем местном кладбище рядом с могилой бабушки.
Поминки организовали в заводской столовой. И собрались все, кто с моими родителями был знаком с молодости.
Спиртное развязывает языки. Сначала просто поминают тетю Зою, потом начинают вспоминать молодость. И тут началось…
— Ой, Зойка у нас была однолюбка, как за Гришку схватилась, так и больше ни одного мужика у нее не было…
— Да, как Гришка помер, так больше замуж и не вышла…
— И деток не нарожала…
Вспоминают ее бывшие товарки. Я пока ничего не понимаю, потому как не помню, что тетя Зоя была замужем.
— Вот тебе, Тонька, — это к маме обращается одна из гостей, — надо грехи замаливать, по твоей вине Зойка вдовой осталась.
— Чего это? С каких щей это моя вина? — зло плюет мама в сторону тетки. — Гришка из семьи алкоголиков, вот и допился, что замерз насмерть.
— А не ты ли его соблазнила, к нему на сеновал бегала, он дурачок и повелся, — парирует тетка, а у меня глаза на лоб лезут от таких подробностей. — А ты вон на Валерку перекинулась, его бросила, вот он и запил.
— Ничего у меня с ее Гришкой не было, — отрезает мать.
— Было, — вдруг подает голос Даша. — Было. Мы тебя с Зойкой на сеновале с ним видели. Зойка тогда два дня ревела, просила тебя, чтобы ты рассталась с Гришей, не отбивала парня у нее.
Мать краснеет, ее шея покрывается некрасивыми пятнами, она резко выпивает рюмку и отворачивается в сторону, смахивая слезу.
— Девочки, давайте Зою лучше помянем, — блеет папа, пытаясь смягчить неловкую ситуацию.
— А ты, Валерка, лучше помолчи, — вдруг обрывает его одна из теток. — Мы и так Зойку поминаем. Вот высказать хотим все ее сестре — стерве, что столько судеб порушила.
Мама ерзает на стуле, под ней просто горит пол.
— Ничего я не разрушала, — вдруг кричит она на бывших товарок. — Гришку бросила, да. Пьянь он подзаборная. И семья у него алкаш на алкаше. И сестре я говорила, что ничего хорошего у нее с Гришкой не выйдет. Так и получилось. Полгода вместе прожили, она его трезвым не видела. А потом он сдох под забором в пьяном бреду. Что я разрушила? Да она спасибо мне сказать должна!
— Так он может бы и не запил бы, а в тебя влюбился, ты его бросила, бляд…на.
— Ну, и страсти у вас мексиканские, — шепчет мне на ухо Кирилл, а у самого глаза по пятаку.
— Это я бля…а, — кричит мама, она вскочила, и папе приходится встать между двух женщин, чтобы они не сошлись в рукопашную.
— Ты, ты, — орет третья товарка. — Валерка, а ты уверен, что у тебя сын от тебя родился?
И меня начинает тошнить.
— Уведи меня отсюда, — прошу я Кирилла.
И мы уходим, едем в гостиницу, потому что сегодня я не хочу видеть никого из моих знакомых. Столько грязи сейчас вылито на мою семью, что мне становится плохо.
Едем к Кириллу в гостиницу. В номере тихо и уютно. Даже странно, что в моем маленьком городке есть такие хорошие гостиницы.
Я забираюсь на кровать и ложусь в позу эмбриона, подтягивая коленки к груди. Кровать скрипит и прогибается. Позади меня ложиться Кирилл и кладет на меня руку, а потом подтягивает меня к себе. Так мы и лежим, обнявшись.
Через несколько минут я засыпаю. День был очень напряженный и эмоционально измотал меня.
Просыпаюсь от того, что солнце бьет в глаза. Утро.
Невольно оглядываюсь. Рядом примята подушка, а в туалете шумит вода. И я лежу под одеялом только в белье. Но я же не раздевалась?
Ныряю под одеяло. Мне так стыдно! Боже!
И тут вода перестает шуметь, дверь открывается, и, впуская пар в комнату, выходит Кирилл.
Мама дорогая, хорошо, что одел халат. Я бы не выдержала.
— Доброе утро, соня. Я завтрак в номер заказал.
— Отвернись, — бурчу я. — А халат еще один тут есть?
— Вот, — и Кирилл подает мне халат, сам то он в своем личном, ему тот, что выдают в гостинице, даже на руку не налезет.
— Отвернись, — шепчу я, сама не понимая, что он вчера меня раздевал и ничего нового, наверное, не увидит.
Но Кирилл строит мне рожицу и отворачивается. А я накидываю халат и спешу в ванную.
Потом плотный завтрак. С Кириллом по-другому не получится. Но умеет накормить.
