— Запомните навсегда нашего юного разведчика Марата Казея. Он дрался и погиб, как герой, за нашу свободу, за вас и ваших детей.
В Хоромицких чтят память Марата Казея. После войны, когда позалечили раны, отстроились, как-то пришли в себя, зажили мирной жизнью, собрали колхозники деньги и своими силами поставили мраморный памятник, на котором" золотом написано: "Здесь 11 мая 1944 года погиб четырнадцатилетний юный герой Марат Казей, воспитанник станьковской школы Дзержинского района".
Памятник стоит рядом с домом Аксенчиков.
Навсегда этот мальчик, который нашел свой последний приют у них в доме, живет не только в памяти Александры Васильевны, но и в памяти ее детей. И будет жить в памяти внуков.
В 1965 году судили в Минске предателей.
Свидетельницей на суде была и Аксинья Шакаль из Хоромицких.
Глядит Аксинья — вызывают одного. Глаза быстрые: зырк-зырк; на нее глянул, и тут она его узнала. Это он забежал к ним в дом, когда Ларин убежал, а дочка ее Маруся у стола стояла. Он выстрелил в нее — попал в руку. А потом в дом к Шуре Аксёнчик побежал и там учинял расправу. Ее и мать бил. Как же Аксинье не узнать его было, хоть и лет много прошло.
Только стоит он перед судом и говорит:
— Я мало зла принес. Только был, когда ловили Марата.
— Какого Марата? — спрашивает судья.
— Разведчика партизанского, мальчонку. Немцы за ним очень охотились: просто неуловимый мальчонка был. И награды за него обещали, и что хочешь. Вот и выследили его. Только он живой не дался. Перебил нас видимо-невидимо. Да нас-то было, почитай, человек сто пятьдесят, а он один. Патроны у него, видно, кончились в автомате. Так он подпустил всех к себе поближе и гранатой их. Потом встал во весь рост и говорит; "Берите меня, говорит, в плен". Тут еще несколько человек бросились к нему, а он снова гранатой. Была, значит, у него последняя. Он ее занес над головой и взорвал. И сам лег, и людей уложил. Судья говорит предателю:
— А то и не люди вовсе были. Какие же это люди — сто пятьдесят человек против одного мальчонки.
— Так мальчонка какой! Даже немецкий офицер, и тот нас срамил, его в пример ставил.
— А вы стреляли в Марата? — спрашивает судья.
— Нет, не стрелял. Был приказ не стрелять в него, а взять живьем. Мы его в кольцо окружили и, значит, подбираемся…
— Как волчья стая? — говорит судья.
— Чего уж там. Было это. Только я никому больше зла не принес. А что Марат сгинул, так это он сам себя…
Судья даже со стула своего привскочил:
— Это как же сам? Значит, должен был на поруганье вам сдаться?
— Да нет, гражданин судья, я, конечно, понимаю…
— И не сгинул Марат. Жаль, что вы этого не видели. Вас же по всему свету двадцать лет искали. А то видели бы вы, что стоит теперь в Минске бронзовый Марат.
А он, мучитель, голову опустил и все повторяет:
— Только, гражданин судья, пусть я в Марате повинный, признаю это и казню себя, а больше зла за мной нет.
Вот тут очередь и до Аксиньи дошла. Спрашивают ее, кто из подсудимых ей знаком. Она сразу на него и указала. Говорит: а кто в Марусю, ее дочку, стрелял? А кто, говорит, до полусмерти избил Шуру Аксёнчик, мать ее и дитя трех недель от роду?
Побелел он, как известка, белый стал, головой мотает, как будто и языка лишился.
— Что же вы, — говорит судья, — узнаете эту женщину?
— Не помню, — говорит, — чего, — говорит, — не было, война длинная, может, и встречал.
— Встречали или избивали?
— Не помню.
А тут уж Аксинья разошлась.
— А помнишь, — говорит, — как пострелял всю семью Лиходеевских? Детей малых не пожалел, старуху слепую. А за что? Лошадей своих Марат и Ларин оставили у Лиходеевских. Помнишь, — говорит, — это или забыл?
— Я там, — говорит, — не один был. Там и немцы и другие полицаи были.
Вот так встретилась Аксинья Шакаль через двадцать один год с одним из палачей Марата.
Эта встреча была последней. Предателя приговорили к расстрелу.
В конце войны мы решили перезахоронить Марата на станьковском кладбище. Дядя Николай с друзьями съездили в лес, где он лежал в могиле вместе с Лариным, и привезли останки Марата в новом красном гробу.
Я потребовала открыть крышку гроба.
Я должна была убедиться.
Это был Марат. Его большая голова. Его лоб. Его волосы.
Я отрезала ножницами немного его льняных, шелковых волос. Теперь они хранятся у меня.
Через несколько лет общественные организации Белоруссии решили перенести прах Марата в центр Станькова.
Хоронили его как воина.
Пришли тысячи жителей района, пионеры и комсомольцы, приехали из Минска руководители партии, правительства. Пионеры и комсомольцы давали клятву.
Артиллерийским салютом прощались с Маратом! Теперь он навсегда здесь, недалеко от дома, в котором родился.
И стало традицией: в День Победы, девятого мая, каждый год на могиле Марата происходят митинги.
Первым эту весть узнал по телефону ранним утром дежурный по сельсовету комсомолец Коля Котов.
Он бросился через дорогу и забарабанил нам в окно.
