Вскоре после переезда в Камайен я стала свидетельницей сцены, которую помню до сих пор. Она для меня – символ страданий гвинейского народа. Из ворот находившейся неподалеку больницы Донка показалась длинная процессия. Мужчины в белых бубу несли на плечах завернутые в белое тела детей, умерших от кори – болезни, смертельной для тех, кто жил впроголодь. Эпидемия каждый день уносила десятки невинных жизней.
Дени пошел учиться в коммунальную школу, и его там обижали. Он каждый день возвращался в разорванной окровавленной одежде, со следами тумаков на лице. Он признался только после того, как я пригрозила, что пойду к директору и сама все выясню. Оказалось, что после уроков мальчишки набрасывались на него, били и кричали: «Твоя мама – белая!» Я оскорбилась: отрицание моего антильского происхождения возвращало меня к модели, которой когда-то руководствовались мои родители. Неужели цвет кожи и правда подобен бесцветному лаку?
Дени умолял меня не ходить в школу, я уступила, не стала выяснять отношения ни с директором, ни с родителями маленьких негодяев, и они продолжили мутузить моего сына.
Камайен не был похож на Конакри, он жил по законам и обычаям африканской деревни. Я признала правоту друзей, утверждавших, что местные считают меня
Именно этот момент выбрал Конде, чтобы пригласить свою мать приехать в Конакри и пожить с нами некоторое время. Он часто навещал ее в Сигири, а она не удостоила нас визитом и не видела наших детей. Нам пришлось потесниться – Сильви и Айша «переехали» в комнату Дени, а в ванной появились странные туалетные принадлежности, в том числе глубокий цинковый таз.
Муссокоро Конде не выглядела на свой возраст. Высокая, слегка мужиковатая, она была хорошо сложена. Меня тронули взгляд и улыбка свекрови – в точности такая, как у ее сына. Появилась Муссокоро не одна, а в сопровождении Абдулая, мальчика с живыми умными глазами, сына Конде, родившегося до его отъезда в Париж. Я увидела его впервые и поняла, что мы оба скрыли друг от друга незаконнорожденных детей. Конде стал отцом в юном возрасте, его мать обожала внука, и он свято верил, что является единственным законным наследником. Я знала, что во все времена отношения невестки со свекровью складывались традиционно непросто, и из кожи вон лезла, чтобы подготовиться к судьбоносному событию. Выучила традиционную приветственную фразу:
«
Я сменила выцветшие шаровары на юбку, повязала голову платком… как шарфом, но мои усилия пропали втуне. Выйдя из такси, Муссокоро холодно обняла меня, но в глаза не посмотрела и не улыбнулась. По-французски она не говорила, поэтому общались мы мало, она смеялась, беседовала на малинке с кучей родственников, которые являлись засвидетельствовать матроне почтение, а меня просто не замечала. Что такого ужасного я совершила? Не выучила язык? Не приняла ислам? Я чувствовала, что причина неприятия лежит много глубже. Нас разделили не только депортация и
