Пахло влажным теплом, отогретой землей, соломой, еловым смолистым дымком, крепкой махоркой, талым снегом, печеным хлебом и еще чем-то непривычным — то ли прелым мхом, то ли лежалым листом. С накатных бревен капала вода. Не сильно, но капала.
В землянке почти никого не было. Женька Трич — мой земляк и сосед — чистил винтовку, да спала на нарах моя двоюродная сестра Нина. Одно отделение взвода ушло на какую-то хозяйственную операцию, другое находилось в карауле.
Вошел Михаил Бондаревич — командир моего отделения, которого ходил разыскивать Марат.
— Пришла? — сказал он, хитро прищурившись, как будто расстался со мной только вчера. — Значит, нашего полку прибыло. Спать вот будешь рядом с Ниной. А с другого боку — я. Не возражаешь?
— Не возражаю, — ответила я, совершенно счастливая. Женька Трич дал мне половину какого-то старого одеяла, под боком была солома, под головой — мох. Чего же лучше!
Днем я помогала Васе Давыдову на «кухне»: сидела под сосной и чистила картошку. Ладно, пусть будет картошка, но все равно этот день — седьмое декабря сорок второго года — мой первый по-настоящему счастливый день с начала войны.
Вечером в землянке собрался весь взвод, и тут я увидела командира нашего взвода Николая Веселовского. Это был в прошлом кадровый командир.
Кроме Женьки, Нины и меня, во взводе были еще станьковцы: братья Михаил и Костя Бондаревичи и Валентин Пекарский. А в отряде станьковцев было около 30 человек. И почти все они когда-то состояли в группе, созданной Домаревым и мамой. Так что я попала не к чужим, а к знакомым и даже близким людям.
В этот вечер я впервые увидела Михаила Герасимовича Аскерко — командира нашей роты. Это был милый, мягкий и умный человек, необыкновенно скромный, улыбчивый. Я говорю «был», потому что он погиб в 1944 году… Если уж вспоминать, кто погиб, то список это некороткий. Но все это произошло позднее! А пока моей радости не было предела: все ново, интересно, необыкновенно.
Второй день я тоже провела на «кухне».
Вечером в землянку пришел политрук роты Сергей Петрович Петкевич и прочитал сводку Совинформбюро.
Впервые с тех пор как не стало мамы и Домарева, я слушала сводку. И не тайно, а открыто, свободно. Я начинала жить полнокровной жизнью бойца-стрелка, хотя и чистила два дня подряд картошку. Зато вечером вместе с другими я разбирала и собирала ручной пулемет.
Через день Михаил Бондаревич торжественно вручил мне винтовку и сорок штук патронов в подсумке. Вот теперь я себя чувствовала уже вполне равной со всеми, теперь я действительно могла считать себя бойцом-стрелком.
Меня начали посылать на посты и в «секреты».
Числа 12 декабря вернулся из Станькова Валентин Пекарский. Он по поручению дяди Николая заходил к бабе Мариле. Рассказал он мне такую смешную историю.
…Так и не дождавшись меня в Дзержинске, Костик привез все мои узелки и баночки к бабе. Гадали, гадали, куда это я могла деваться, и решили, что, переходя по кладке через Усу, я утонула. Искали меня с баграми по реке, не нашли: значит, унесло тело течением. Баба и тетка даже меня оплакали. Баба сходила в Кайданово и заказала попу молебен за упокой моей грешной душеньки. Баба ходила грустная, не бранилась и даже корила себя, что отправила меня, не наказав держаться возле сена и Костика.
Приехал Валентин и, конечно, рассказал, что я жива-здорова и благополучно пребываю в партизанском отряде. Что тут было!
Ругала и проклинала она меня так, что Валентин, как и все станьковцы, знавший нрав моей бабы, и тот опешил.
— Даже и на глаза не показывайся ей, — хохотал во всю свою могучую глотку Валентин. — Она обещала тебе такого перцу задать, что ты на всю жизнь запомнишь!
Я тоже смеялась. Признаться, меня вся эта история позабавила: уж никак я не могла предположить, что мой побег наделает столько шума.
Дня через два — не больше — наш взвод отправился в станьковский парк: туда, как донесла разведка, ожидался приезд полицаев (гитлеровцев в это время в имении и в военном городке не было).
Засады я не боялась, а вот встретиться с бабой Марилей или с теткой Верой опасалась.
Уже перед самым парком командир взвода Веселовский приказал мне взять сани в пароконной упряжке и вернуться к станьковскому кладбищу, замаскировать лошадей и наблюдать за шоссейной дорогой Минск — Негорелое, проходившей вплотную к кладбищу. В случае появления полицаев — на сани и с донесением к командиру взвода.
Я с удовольствием выполняла приказ: с лошадьми умею управляться с самого детства. Я вскочила в сани, натянула вожжи и пустила лошадей галопом, чтобы проскочить незамеченной мимо дома моих родственников.
Сделала все, как мне было велено: лошадей и сани замаскировала и начала наблюдать за дорогой.
Прошел час. И два, и три… Ничего подозрительного я не видела. Одолевал мороз, хотелось есть. Лошади уже сжевали все сено до травинки, Веселовский не слал мне подмену.
Полицаи так и не появились. К этому времени они уже здорово боялись партизан и предпочитали лучше отсиживаться в Дзержинске.
