— Что вы так распоясались, Веселовский? — Он шагнул вперед. — Что ужасного сделала эта девушка? Что? Разве у вас есть право запретить ей дружить с парнем или даже любить? А ты, — повернулся он ко мне всем корпусом, — почему ты молчишь? Почему постоять за себя не можешь?
— Вы же слышали… — всхлипнула я.
— Все слышал. Действительно, на такое отвечать словами нельзя! Можно только бить по морде. Но ты этого не можешь — ты девушка!
Мое настроение сразу изменилось, я вытерла кулаками глаза.
— А надо бы, надо бы, — раздумчиво произнес Михаил Герасимович, — но я не имею права: Веселовский командир взвода, воспитатель. Да, черт возьми, воспитатель! — Аскерко укоризненно покачал головой. — Могу только написать рапорт комиссару отряда. И напишу! А ты, Ада, иди и ложись спать. Дело-то все выеденного яйца не стоит, а такой шум подняли. Иди, иди, Ада!
Какой груз снял с меня наш «мужичок с ноготок»! (Так его любовно звали не только в роте, но и во всем отряде.)
Веселовский во взводную землянку долго не возвращался, а потом пришел буквально взмыленный и пунцовый. Видно, досталось ему крепко.
Меня он больше не трогал и даже как будто не замечал.
Два дня я была как после тяжелой болезни, даже не смогла пойти в «Боевой». Что-то меня удерживало, хотя я и знала, что Саша ждет.
Бывший партизанский командир Михаил Бондаревич рассказывал, что Ада быстро привыкла к партизанской жизни. Он считал ее одним из лучших бойцов своего отделения. На все задания, даже самые опасные, Бондаревич брал с собой Аду, не оставлял ее в лагере. Ему было это тем легче делать, что командир роты Аскерко, после нахлобучки, которую он устроил Веселовскому, попросил не спускать глаз с Ады и лично ему докладывать в случае, если Веселовский хоть в чем-нибудь нарушит данное им слово оставить Аду в покое.
Михаил Бондаревич часто вспоминает те далекие сороковые годы. Особенно врезались в память две боевые операции, в которых участвовала Ада.
Однажды, вернувшись из разведки, Марат сообщил, что по дороге на деревню Шикотовичи на двух подводах едут немцы.
Отделению Бондаревича было приказано устроить засаду, уничтожить немцев и захватить их оружие.
Место для засады не очень удобное: редкий кустарник у самой дороги, дальше от него — большое поле и только за ним лес. Лошадей оставили в лесу и бегом по глубокому снегу бросились к дороге. Надо было успеть залечь в кустарнике и ждать там появления немцев.
Ада бежала рядом с Бондаревичем. Она выпросила его винтовку, а ему дала свой наган.
От лагеря, когда ехали по очереди на возке и по очереди бежали за ним, Ада ни разу не рассталась с винтовкой, и Михаил сказал Аде:
— Дай мне винтовку.
— Ты что? — испуганно вскинулась она на него, отстраняясь.
— Да отдам я ее тебе, не бойся. Донесу и отдам.
— Ты сам учил, что боец не должен расставаться с винтовкой даже во сне.
Михаил невольно вспомнил ее в военных играх, которыми в детстве командовал его младший брат Костя.
Ада — настоящая огневка — карабкалась по деревьям, могла залезть на любую крышу и дралась так яростно и отчаянно, что ее побаивались многие воинственные мальчишки.
Ада и сейчас со своей винтовкой не только не отставала от других бойцов отделения, но и «прижимала» их на своих быстрых ногах.
Добежали до кустарника, окаймлявшего дорогу, и залегли.
С той стороны, откуда должны были появиться немцы, километрах в трех, дорога с горочки шла под уклон. Бондаревич все время наблюдал за ней в полевой бинокль, который дал ему начальник штаба отряда Егоров.
Через полчаса показалась подвода.
Партизаны приготовились встретить ее, но вскоре убедились, что едет какой-то старик.
Поравнявшись с ними, он отвернул голову, будто ничего не заметил, но не заметить людей в нескольких шагах при всем желании было нельзя. Михаил Бондаревич скомандовал старику остановиться, двое партизан взяли под уздцы его лошадь и завернули в кустарник.
На всякий случай до конца операции Михаил решил задержать старика, а лошадь приказал увести в лес.
Старик сказал, что он не видел немцев, ездил менять зерно на соль, но ничего не выменял.
Он угостил партизан крепкой моршанкой и, ни о чем не спрашивая, лежал вместе со всеми, потягивая свою самокрутку.
Время шло, а немцев все не было.
И вдруг донеслась песня. Ни слов, ни ее мотива разобрать было нельзя.
Потом на горочку одна за другой выехали две подводы. Бондаревич видел в бинокль: на них с зажатыми в коленях автоматами сидели немцы и распевали песню.
Партизаны должны были подпустить их шагов на пятьдесят, не меньше, и стрелять по команде.
Пока все шло по плану. Но неожиданно, когда уже две повозки спускались по дороге, на гребне появилась третья. И на ней тоже сидели немцы.
Это меняло все. Открыв огонь по двум первым подводам, партизаны подвергли бы себя серьезной опасности: уйти безнаказанно через открытое поле к лесу они уже не смогли бы, так как немцы на третьей подводе были вооружены автоматами, а возможно, и пулеметом.
Не стрелять тоже не могли: поравнявшись с засадой, немцы с первых подвод все равно увидели бы партизан и открыли огонь.
