— Я ничего не смогу предъявить против него, — вздохнула Рудовская. — Единственное доказательство, которое у меня было, — это следы на теле от его побоев. Но они почти все зажили, осталась пара шрамов, но невозможно доказать, что я получила их от бывшего мужа. У меня нет ни свидетелей, ни видеозаписей побоев — ровным счетом ничего. Моя исповедь записана в моей книге, но для общества она лишь плод воображения талантливой писательницы, которая прочитала что-то о жертвах домашнего насилия, не более.
— Чем сейчас занимается Виктор, где он живет, вы знаете? — задала я новый вопрос.
Рудовская отрицательно покачала головой.
— Не знаю и не хочу знать. Я вычеркнула его из жизни.
— Остается надеяться, что и он вас — тоже, — заметила я. — Пока я в этом не уверена. Какие у него фамилия и отчество? Чем занимаются его родители, вы с ними знакомы?
— Родителей его не знаю. Фамилия у мужа — Федоров, отчество — Александрович.
— Родственников, друзей его можете назвать?
— Нет, Виктор меня с ними не знакомил. Он говорил, что не заводит близких отношений с другими людьми после того, как лучший друг его предал. Я не знаю ровным счетом ничего о бывшем муже, сейчас я это понимаю. Увы, я не проявила бдительности, поверила в сказку. А сказка превратилась в кошмар.
— Может, вы что-то знаете о той драке, за которую Виктор попал в полицию? — поинтересовалась я. — Имя пострадавшего или адвоката вашего бывшего мужа?
— Нет… Ничего не знаю. И не хотела знать — я боялась. Боялась всего, связанного с Виктором. Он — воплощение зла, дьявол. Это я сейчас понимаю…
— О том, что Карина встречается с вашим бывшим мужем, вы догадываетесь лишь по наличию у нее новых гаджетов?
— Да, предполагаю это. У дочери периодически появляются новые телефоны, наушники, флешки с большим объемом памяти. Кто, как не Виктор, может ее этим спонсировать? Больше некому.
— А со своим настоящим отцом Карина не могла встречаться? — поинтересовалась я. — Вы о нем что-нибудь знаете?
— Нет. И Карина в глаза его не видела, она не особо интересовалась вопросом, кто ее биологический отец. Только когда дочке было пять лет, она спросила, где ее папа, ведь у всех подружек в детском садике папа есть, а у нее нет. Я, как могла, объяснила ей ситуацию. Постаралась выражаться понятно для ребенка — папа, вероятно, сейчас где-то далеко, такое случается. Но я люблю ее очень сильно, поэтому не стоит переживать по поводу того, что я воспитываю ее одна. Карину успокоило мое объяснение, и больше она к этому вопросу не возвращалась. А потом я познакомилась с Виктором, и он в какой-то степени заменил ей отца. Она даже стала его называть папой и до сих пор так называет.
— Вы имя и фамилию настоящего отца Карины помните?
— Конечно, помню, мне не совсем память отшибло! — воскликнула Майя. — Его зовут Павел Фирсов, учился он на факультете философии.
— Где он сейчас, вы не в курсе, верно? — уточнила я.
Рудовская утвердительно кивнула.
— Ладно, если вдруг вспомните что-нибудь, сообщите, — попросила я. — Мы приехали к вашему дому…
Когда мы с Рудовской зашли в квартиру, где проживала женщина, то сразу поняли, что мы здесь не одни. Из комнаты Карины доносилась громкая музыка — вроде рок, определила я. Тяжелые ритмы бас-гитары были слышны даже на лестничной площадке.
Майя удивленно посмотрела на меня и проговорила:
— Странно, дочка дома… А мне сказала, что она у этой своей подруги останется…
— Может, передумала? — предположила я.
Рудовская отрицательно покачала головой.
— Карина — и передумала? Нет, такого у нас еще не было. Скорее всего, что-то случилось… Может, они поссорились? Тогда дочь сейчас будет в дурном настроении, сразу предупреждаю вас, на нее не обижайтесь, она бывает очень резкой и несдержанной, может нагрубить вам…
— Ничего страшного, — успокоила я писательницу. — Разберемся.
Майя заперла за собой входную дверь, я разулась и подошла к комнате Карины. Дверь оказалась не заперта, но для приличия я постучалась. На стук не последовало никакой реакции, поэтому я зашла в комнату девушки.
Карина в обнимку с телефоном лежала на кровати, на которой была разбросана ее одежда. Скомканное одеяло и вовсе было выселено на пол, поднимать его девушка не спешила.
Ни на мой стук, ни на меня Карина не обратила ровно никакого внимания. На девушке была серая водолазка и узкие джинсы, ее волосы были распущены.
— Карина, прости, что помешала, — проговорила я.
Следом за мной в комнату вошла Майя и окликнула дочь. Карина с недовольным выражением лица оторвалась от телефона и посмотрела на нас.
— Дочка, привет, — улыбнулась Рудовская. — Как ты себя чувствуешь?
— Прекрасно, — с сарказмом отозвалась Карина.
Я заметила, что ее левая рука была перебинтована.
— Что сказал врач? — поинтересовалась Майя, не обращая внимания на тон дочери. — Что с рукой?
— Растяжение, — буркнула Карина. — Этот остолоп запретил мне десять дней посещать конюшню. Выродок и урод.
— Надо, чтоб рука зажила, — сказала Майя. — Через десять дней можешь спокойно заниматься верховой ездой, это недолго!
