Тогда он и распорядился сохранить режим повышенной защиты в штаб-квартире до своего прибытия – наверное, решил я, Уэллс имеет сведения о готовящейся атаке каких-нибудь террористов-джонситов и хочет проконтролировать ситуацию лично. По крайней мере, этот его приказ не вызвал подозрений, и даже генсек, последнее время в штыки воспринимавший всё, что исходит от Уэллса, не выразил несогласия.
Главнокомандующий Редди, которому предстояло отчитываться перед Совбезом, летел одновременно с нами, но на своём самолёте; я же взошёл по трапу «боинга» Уэллса и приготовился к непродолжительному отдыху – самое страшное, думал я, позади.
Я занял одну из кают на верхней палубе, разделся, принял душ, лёг на кровать и провалился в глубокий сон. Спал я несколько часов, и снился мне – что же ещё? – Шанхай, разумеется. Я шёл по набережной и видел, как в небе взрываются самолёты, как бомбы вспенивают воду, как переламывается «Жемчужина востока», крошатся небоскрёбы Пудуна и как на мосту стоит Джонс, воздев руки к небу, и истошно хохочет, и рядом с ним стоят Энсон Карт, Ева, Корнелия, Молли, Ада и мой отец – и все погибают, сгорают в ослепительной вспышке, и на пепелище остаюсь я один и не могу выбраться; и вновь возносится город, улицы заполняются людьми, и с неба снова летят ракеты, и всё повторяется, снова и снова…
Проснулся я со вздохом. Я лежал на спине и чувствовал чей-то тяжёлый взгляд. Открыв глаза, я увидел, что возле иллюминатора в кресле сидит генерал Уэллс. Перед ним стоял серебряный сервиз с моим завтраком – яичница с овощами, пара тостов с джемом, круассан и кофейник.
– Я не хотел тебя будить, – сказал мне Уэллс. – Мы над Тихим океаном. Летим около шести часов. Осталось ещё столько же.
– Простите, я совсем отключился.
– Я принёс тебе завтрак, – сказал Уэллс.
– Спасибо, – улыбнулся я. Уэллс не улыбнулся в ответ. Я встал и принялся одеваться.
– Ленро, – сказал мне генерал, когда я сел напротив него и налил себе кофе. – Я хотел с тобой побеседовать.
– Да? – отозвался я.
– Ешь, – сказал он, – а я пока буду говорить.
Он помолчал, задумчиво глядя в иллюминатор. Маячки на крыльях самолёта отбрасывали свет на тёмные ночные облака.
– Ты знаешь, – наконец начал Уэллс, – как я люблю свою дочь.
О да, генерал, уж это я знал очень хорошо – по её рассказам.
– И ты знаешь, – продолжил Уэллс, – что ты мне как сын, и я люблю тебя как сына. Мне шестьдесят четыре года, и бóльшую часть жизни я провёл на войне. Я воевал везде, и у меня было очень мало друзей. Ты, Ленро, – один из них, один из немногих верных и честных людей. Я это ценю… Я очень многое готов для тебя сделать. И для своей дочери, которую я очень люблю, несмотря на некоторые сложности в наших отношениях, тоже. Я готов сделать всё, чтобы она была счастлива… – Он опять замолчал. – У вас с ней, Ленро, будут дети. Я знаю, что ты её любишь, а она любит тебя. Не знаю, дойдёт ли до свадьбы, да и не моё это дело; это ваше дело, я встревать не буду. Но у вас будут дети, может быть, не общие, но ты станешь отцом, как я, а моя дочь родит мне внуков. Даже если вы не поженитесь, то твои дети, ты знаешь это, тоже будут мне внуками и я буду любить их как родных.
Я молча ел, не сводя с него глаз. Я не понимал, к чему он клонит. Никогда прежде не слышал от него подобных речей. Вообще никогда не слышал, чтобы Уэллс так с кем-то говорил.
– У ваших детей, моих внуков, тоже когда-нибудь будут дети, – продолжал Уэллс, – ваши внуки, мои правнуки… Мы все любим наших детей. Если говорить честно – всё, что мы делаем в нашей жизни, мы делаем ради них. Хотим, чтобы они избежали наших ошибок, чтобы были лучше нас, счастливее нас… прожили свою жизнь лучше, чем мы. И дети будут не только у вас с Адой. Они будут у миллиардов людей, населяющих планету. У тех, кто погиб в Шанхае, и в Ухане, и в Центральном Китае, и в Африке, и ещё в тысяче мест по всему свету, тоже могли быть и были дети. И их родители тоже надеялись… на достойное будущее для своих детей. Как и родители тех, кто ежедневно сходит с ума от электронаркотиков, кто убивает себя, задыхается или погибает потому, что генеральный секретарь Мирхофф хочет прикрыть свои тёмные дела, а первый заместитель Торре – пополнить банковский счёт.
Меня пробрала дрожь. Я начинал понимать. Жевать стало невыносимо трудно.
– И мне стыдно, – сказал Уэллс, – перед будущими поколениями. Перед теми, кто живёт сейчас, и теми, кто ещё не родился. Мне стыдно перед тобой, перед дочерью и перед вашими детьми. Мне стыдно перед теми, кто погиб в Шанхае, и перед теми, кто наблюдал в Сети. Я живу достаточно долго – у меня есть некоторые проблемы со здоровьем, но даже если забыть о них, я не знаю, сколько мне осталось: может быть, лет пятьдесят, а может, всего год-полтора. В нашей работе, ты сам знаешь, – он указал на мою ногу, – каждый день ждёшь джихадиста со взрывчаткой.
– Да, это так, – подтвердил я.
