— Но люди из издательства ошиблись. То, что они потребовали от мальчика, оказалось не так просто сделать. Это оказалось невероятно сложным. Мальчик поселился в номере отеля и принялся За работу. Отель… это было все, что он мог себе позволить. Он печатал на взятой на прокат машинке, сидя дни напролет в комнате, которая тоже была не его. Мало-помалу, час за часом, и отель, в котором он жил, и город, в котором находился отель, — все это просачивалось сквозь пальцы мальчика и оседало на страницах книги. И вот наступил день, когда мальчик уже не понимал, где находится. Он заблудился, но не было ни единого знака, который указал бы ему дорогу. Он слышал, как люди вокруг него плачут и взывают о помощи, видел, как люди причиняют друг другу боль, и от этого что-то внутри него закрылось и сжалось, как стиснутая в кулак ладонь, и с этих пор ему хотелось только одного: как можно скорее добраться до последней страницы книги и на этом закончить — раз и навсегда. Ночами ему слышался смех отца. Мальчик слышал, как отец твердит, что он все такой же дурачок, маленький идиот, но он все равно должен продолжать идти до конца. Мальчик получил в наследство от своего отца очень многое, и в результате оказалось, что отец приехал из Зефира в Нью-Йорк вместе с ним и все это время стоял за его спиной.
На несколько мучительных секунд Вернон крепко зажмурился, переживая агонию воспоминаний. Когда глаза Вернона открылись снова, я увидел, что они обведены красной каймой.
— Этот мальчик, этот глупый мальчик все-таки взял деньги у издателей и бежал из большого города. Он вернулся в Зефир, назад к девственным холмам, туда, где он мог свободно думать. А потом книга появилась на свет, с именем мальчика на обложке. Он увидел, какой стала обложка, и понял, что он один во всем виноват, потому что он сам, своими руками вырядил своего ребенка в одежды проститутки, так что теперь только люди с больной и уродливой душой и похотливым воображением захотят взять книгу в руки. Возьмут, получат от нее то, что хотят, попользуются и выбросят за порог, потому что теперь она — просто одна из сотни тысяч других таких же калек. И мальчик сам сделал ее такой, своими собственными руками. Потому что был жадным и злым.
Голос Вернона сорвался на хрип, и я вздрогнул от испуга.
Вернон прижал ладонь к губам. Когда он наконец отнял руку от лица, от его нижней губы протянулась тонкая серебристая нить слюны. — Довольно скоро, — не заговорил, а зашептал он, — мальчик узнал, что его книга провалилась. Этого не пришлось долго ждать. Он позвонил тем людям. Все что угодно, сказал он им. Я сделаю все что угодно, чтобы спасти книгу. Они ответили, что понимают только свои графики и схемы, а еще таблицы и цифры. Они ответили, что людям надоели триллеры. Они сказали, что теперь читатель желает чего-то другого. И им очень хочется поскорее получить следующую книгу мальчика. Он ведь обещал им писать дальше, так они сказали. Вот только пусть эта книга станет другой. Вы ведь молоды, сказали они ему. У вас впереди будет еще очень много книг.
Верной утер рот тыльной стороной руки: медленным движением, с большим трудом.
— Отец мальчика ждал. Отец насмешливо смотрел на попытки мальчика добиться своего, и с его губ не сходила улыбка. Лицо его отца сделалось большим, словно солнце, и каждый раз, когда мальчик поднимал на него глаза, свет этого солнца обжигал его. Отец сказал мальчику, что ему не по плечу ноша, которую он, отец, нес все эти годы. Потому что у мальчика нет ничего своего. Даже за рубашку и брюки заплачено из денег отца. А он не имеет права носить на себе то, за что заплачено деньгами, заработанными трудом отца, к которому он отнесся с таким неуважением. Все, за что мальчик ни брался, кончалось провалом; и в будущем его ждут только неудачи, одни только неудачи, отец был уверен в этом, и если сегодня ночью он, отец, внезапно умрет во сне, то в этом будет виноват только его сын-неудачник. Мальчик стоял у подножия лестницы и плакал, а потом крикнул отцу: ну что ж, иди и умирай, скорей бы ты умер, ты… жалкий… сукин сын…
Как только прозвучали эти ужасные, вырвавшиеся из самой глубины души слова, я увидел, как из глаз Вернона брызнули слезы, словно его насквозь пронзили копьем. Верной тихо застонал, и на его лице отразилась такая небывалая мука, какую я видел всего один раз, в «Нэшнл джиогрэфик», на картине испанского художника, — это было изображение обнаженного святого-мученика. Слезы одна за другой скользнули по лицу Вернона, одна слеза застряла в пятнышке шоколадного соуса в уголке его рта.
— Ох… — еле слышно стонал он. — Ox… ox… нет.
— Мистер Верной?
Голос говорившего был тих, но тверд. В дверях, ведших в кухню, появился мистер Притчард. Я решил было встать, но мистер Притчард остановил меня:
— Мистер Кори, прошу вас, оставайтесь на месте. На некоторое время.
Я повиновался. Мистер Притчард пересек комнату и, остановившись позади Вернона, дружески положил руку на его худое плечо.
— Обед закончен, мистер Вернон.
