Ход стал чудовищно легким, таким легким и быстрым, что я едва мог удерживать ноги на педалях. По правде сказать, мои тапочки не раз и не два слетали с педалей, которые продолжали крутиться самостоятельно. Цепь Ракеты продолжала с пощелкиваниями перематываться через звездочки.
Ракета несся вперед и вперед, а я, сидевший на нем седок и его хозяин, не делал ничего, только держался в седле, вцепившись в руль своего взбесившегося коня. Наша скорость нарастала, в моих ушах свистел ветер. Я вновь оглянулся через плечо; подобный неотвратимому всаднику Апокалипсиса, Гордо по-прежнему висел у меня на хвосте.
Он хотел добраться до моей шкуры и не собирался останавливаться до тех пор, пока эта самая шкура не окажется в его руках.
На школьном дворе Гоче с трудом удалось оторвать от себя Джонни и подняться на ноги. Прежде чем Гоча прицелился и нанес новый удар, Джонни врезал ему в коленную чашечку, они снова очутились в пыли под восторженные крики зрителей. Чуть успокоившись, Дэви Рэй и Бен оглянулись в поисках меня, но Ракета исчез, и вместе с ним исчез и черный велосипед Гордо.
— Вот черт! — только и мог сказать Бен.
Велосипед Гордо был быстрым, чертовски быстрым. Гордо мог обогнать на нем любой велосипед в Зефире. Но Ракета не был похож на остальные велосипеды. Ракета мог нестись, словно гончая из самого ада; иногда я с ужасом думал, что будет, если цепь соскочит со звездочки. Мы пролетели мимо дворника, сметавшего палую листву с тротуара. Мы пролетели мимо двух леди, беседовавших на чьем-то дворе. Мне до смерти хотелось остановиться, но стоило только надавить на тормоза, как Ракета издавал высокий шипящий звук, отказываясь слушаться меня, своего повелителя. На следующем перекрестке я попытался свернуть направо, к дому. Но Ракета хотел другого и взял влево. Когда мой велосипед обогнул угол на такой скорости, что наклон превысил сорок пять градусов, я заорал от страха; при этом переднее колесо проскочило ровнехонько между двумя здоровенными выбоинами в асфальте. Я был на волосок от смерти, я слышал за спиной ее дыхание. Но Ракета снова был на тротуаре, и ветер опять свистел в моих ушах и дуге руля.
— Чего ты добиваешься? — заорал ему я. — Что ты хочешь? Куда ты меня везешь?
Но кричать было бесполезно — Ракета взбесился. Вновь оглянувшись, я убедился, что Гордо все еще держится у меня за спиной; его лицо стало пунцовым, а дыхание со свистом вырывалось из легких.
— Лучше остановись, недоносок! — заорал он мне в спину. — Я ведь все равно тебя поймаю!
Не поймаешь, если Ракете по силам такая гонка. Каждый раз, когда я пытался заставить Ракету свернуть к дому, тот отказывался повиноваться. У моего велика была впереди собственная цель, и мне оставалось лишь послушно повиноваться, с ужасом ожидая ее появления.
Сражавшиеся в клубах пыли на школьном дворе снова поднялись на ноги. Гоча, который не имел привычки связываться с кем-то, кто мог дать сдачи, к тому времени продемонстрировал свои слабые стороны: он бил наудачу, не целясь, он не был вынослив, поэтому к этому моменту уже шатался как пьяный. Джонни же был неутомим: словно балетный танцор, он приседал и уклонялся от ударов, подскакивал как на пружинках, заставляя Гочу раз за разом промахиваться и терять силы. Когда же Гоче это наконец надоело и он бросился вперед, словно стопудовый бульдозер, решив покончить со всеми своими проблемами раз и навсегда, уклоняться пришлось только постороннему маленькому мальчику. В результате Гоча не встретил неприятеля в намеченной точке и растянулся в пыли, запутавшись в собственных ногах.
Его и без того избитый подбородок пребольно стукнулся о каменистую землю. Но Гоча нашел в себе силы подняться снова. Снова бросившись в атаку, он опять не нашел перед собой ничего: Джонни уже был в другом месте, где стоял, выставив перед собой кулак, на который Гоча налетел всей своей мощью, словно на копыто лукавого дикого Пана.
— Стой на месте, черномазый! — не заорал, а захрипел он. — Стой на месте, ты, негритянский ублюдок!
Грудь Гочи тяжко вздымалась, его щеки были красными, словно пара свежих отбивных.
— Хорошо, — согласно кивнул Джонни, из носа которого обильно текла кровь, а на подбородке сверкала здоровенная ссадина. — Давай, иди сюда.
Гоча рванул в атаку. Джонни сделал молниеносный финт влево. Дэви Рэй рассказывал потом, что смотреть на это было все равно что живьем увидеть в бою самого Кассиуса Клея. Гоча ринулся налево, а Джонни, вложив всю оставшуюся силу в правую руку, врезал прямой в левую скулу противника, от чего голова Гочи жутко дернулась назад. В тот миг, по словам Бена, глаза Гочи закатились так, что видны были только белки. Но у Джонни оставался для Гочи еще один удар Грома: шагнув вперед, Джонни так врезал Гоче по зубам, что все, даже стоявшие в десяти метрах, услышали, как со звуком пистолетного выстрела из суставов Джонни вылетели две костяшки.
